Последние десять минут пары тянулись, как линька у старого полоза, медленно и с усилием.
— Итак, — Ноэль обвел аудиторию взглядом, — вывод сегодняшнего занятия: врожденный дар не спрашивает вашего мнения. Он как родственник, приехавший погостить навсегда. Можно ссориться или договариваться, но выселить не получится.
Ноэль отметил, что на эту фразу ответили улыбкой в основном те, у кого дары спокойные. Те, у кого внутри жило что-то дикое, оставались лишь внешне вежливыми. Эти уже поняли. Остальные поймут позже.
— На следующей неделе — парная работа.
Звонок. Аудитория пришла в движение, зашуршала сумками, потекла к дверям теплым потоком. Ноэль на мгновение поймал себя на том, что видит именно это. Не лица, а тепло, десяток ярких пятен в прохладном воздухе. Он моргнул, ущипнул себя за запястье и заставил зрение вернуться в человеческий регистр.
Консультационные часы он не объявлял никогда. Не составлял списки и заставлял никого на них являться. Просто сидел в кабинете с чайником и оставлял дверь приоткрытой на ширину ладони. Ровно настолько, чтобы это можно было счесть приглашением, а можно было и не счесть.
Они все равно всегда шли.
Первым сегодня просочился Маркус с третьего курса. Потом была Ива, которая рассуждала о зачете по зельям, а глазами говорила о том, что не спит третью ночь. Потом близнецы Соро, которые пришли вдвоем жаловаться друг на друга и ушли вдвоем, помирившись прямо на пороге. Ноэль за все время произнес четыре слова, два из которых были «еще чаю?»
Ничто из услышанного никогда не выходило за пределы кабинета. Жалобы, оговорки, дрожащие паузы между словами — все это Ноэль складывал внутрь себя, как в архив. Он не вмешивался и не устраивал воспитательных бесед. Он просто знал. А знание имело свойство оказываться под рукой ровно в тот момент, когда какого-нибудь Маркуса нужно было в парной работе поставить не с Дереком, а с тихой Ивой — и посмотреть, как оба неожиданно расцветут.
Потом было короткое затишье до момента, пока дверь кабинета не открылась, впуская внутрь Ульриха. Парень вошел, принося с собой ауру тепла, которое Ноэль ощутил кожей еще до того, как поднял взгляд. Он всегда определял людей инстинктивно, по внутреннему жару, и этот конкретный градус ему определенно нравился.
Взгляд медленно скользнул по мягким кудрям, задержался на россыпи веснушек и зацепился за пару колец в ухе. Ему вдруг  захотелось увидеть, как этот мальчишка улыбается, но лицо парня оставалось серьезным. Впрочем, Ноэль лишь едва заметно дернул уголком губ. Наивно было ожидать радости от человека, который пришел на консультацию. В его кабинет обычно заходили с проблемами, а не для того, чтобы делиться счастьем.
Ноэль встретил парня сдержанным кивком и коротким жестом указал на стул, приглашая войти. Затем он медленно поднялся из-за стола. В голове мелькнула мысль о том, что Ульрих станет последним на сегодня.
Не проронив ни слова и сохраняя вид абсолютного безразличия, Ноэль прошел мимо, словно присутствие студента было для него не важнее оставленной на столе книги. Дойдя до двери, он аккуратно прикрыл ее. Только после этого развернулся, позволяя взгляду наконец-то открыто изучить парня.
Он проигнорировал все неписаные правила о безопасной дистанции и подошел к Ульриху значительно ближе, чем того требовал преподавательский кодекс. Это было почти инстинктивное движение — Ноэлю необходимо было уловить запах парня, чтобы окончательно подтвердить свои догадки о том, насколько тот соответствует его внутренним ощущениям.
— Ульрих, — негромко произнес он. — Решил все-таки прийти.
Это была сухая констатация факта с едва уловимым укором. Ноэль вспомнил, как парень уточнял время консультаций, и, честно говоря, за прошедшие часы он уже успел мысленно списать этого студента в категорию слишком неорганизованных, чтобы дойти.
Ноэль чуть улыбнулся. Он перевел взгляд на небольшой столик с чайником и сделал легкий жест, приглашая Ульриха к нему.
— Впрочем, прежде чем мы погрузимся в твои трудности, может, чаю? Это поможет тебе собраться с мыслями.

Ноэль почувствовал легкое недоумение. Он уже успел мысленно подготовиться к стандартному набору студенческих страданий. К бесконечным жалобам на непостижимость предмета, или трагическим историям о неразделенной любви, которые обычно льются из каждого второго. Но Ульрих, этот милый мальчишка, вдруг решил уделить внимание сервизу.
Чен несколько секунд молча смотрел в его сияющее лицо. Он молчал, словно надеясь, что Ульрих сам почувствует паузу в воздухе, осознает неуместность разговора о фарфоре и поспешит исправиться. Но парень оставался безнадежно искренним в своем восхищении. Ноэль тихо вздохнул и медленно опустился в кресло напротив, чувствуя, как его привычное спокойствие начинает давать трещину под натиском этого тепла.
— Еще у меня новая рубашка и белье. Показать?
Слова вылетели прежде, чем он успел их обдумать. Это было грубо и абсолютно недопустимо для преподавателя. Но Ноэлю вдруг стало скучно играть в вежливость. Перед ним сидел не зажатый Маркус и даже не очаровательная Ива — здесь был тот, кто никогда не притворялся, кто был живым и настоящим. Именно поэтому Ноэлю так захотелось отбросить условности и получить ту предельную откровенность, которую Ульрих от него скрывал.
Ноэль подался вперед, сокращая расстояние через стол. Сервиз, который еще минуту назад казался изящным, теперь выглядел как преграда, мешающая ему дотянуться до этого источника тепла. Движение было неосознанным. Ноэль протянул руку, чтобы забрать чашку из пальцев парня.
Их руки соприкоснулись всего на миг, но для Ноэля этот короткий контакт стал настоящим подарком. Он почувствовал, как по телу прошла волна, и окончательно убедился, что касаться Ульриха так же приятно, как и смотреть на него.
Задержав взгляд на глазах парня чуть дольше, чем нужно, Ноэль медленно поставил чашку обратно на стол, но руку убрал неохотно.
— Если тебе трудно говорить о чем-то, ты знаешь, я могу помочь, — сказал он. В его голосе не было требовательности учителя.
Помочь сказать. Ноэль пользовался этой стороной своего дара крайне редко, с осторожностью. В глубине души он испытывал страх перед этой силой. Он боялся того момента, когда грань между помощью и манипуляцией окончательно сотрется. Эта власть над чужим сознанием была слишком соблазнительной, абсолютной. Ноэль опасался, что однажды он просто не сможет остановиться, увлекшись пьянящим чувством контроля, и кто-то, оказавшись в его власти, совершит поступок не по своей воле, а лишь потому, что Ноэль так приказал.
Но сейчас, глядя на Ульриха, он чувствовал, как эта осторожность вступает в борьбу с иным, более сильным желанием. Если парень согласится, Ноэль мог бы одним легким касанием своего дара погасить все лишнее. Сомнения, глупое стеснение или любую другую преграду, которая мешала Ульриху просто задать вопрос. Он хотел оставивить только их двоих и то тепло, которое так его притягивало.