Свидетельство Мириам Вейл
Записано 2 декабря 1987 года
По просьбе свидетельницы текст сохранён без редакторских исправлений
Меня несколько раз просили рассказать всё с самого начала. Проблема в том, что я не знаю, где находится начало. Если начать с золотой пластинки, получится одна история, а если с Элиаса - другая. Если же с того утра, когда я проснулась и не узнала человека, которого, как мне объяснили, любила двадцать три года, получится третья.
Поэтому начну с единственного, в чём уверена.
Меня зовут Мириам Вейл. Мне сорок четыре года. Я фамильяр. Мой ведьмак - Элиас Уорд.
Я знаю это так же, как знаю, что у меня две руки. Я чувствую его присутствие. Чувствую расстояние между нами. Когда его увели достаточно далеко, я всё равно знала где он, но мне от чего-то стало грустно и одиноко.
Но я не помню Элиаса. Ни его лица до прошлого четверга. Ни голоса. Ни первой встречи. Вообще ни одного дня из тех двадцати трёх лет, которые, по словам окружающих, мы прожили вместе.
Мне показали фотографии и на них я стою рядом с ним. На одной смеюсь, на другой сплю у него на плече в поезде, на третьей мы оба моложе лет на пятнадцать, и Элиас держит меня за руку.
Я смотрела на эти фотографии почти час, но…
Они ничего не вызвали.
Наверное, именно поэтому мне так трудно поверить людям, которые говорят, будто Лета забрала только то, что должна была.
О пластине я помню больше.
По крайней мере думаю так.
Иногда мне кажется, что я видела её ещё до первого опыта.
Элиас держал её в руках и говорил, что она может доказать существование прошлых жизней, но мне сказали, что до начала исследования ему не разрешали к ней прикасаться.
Значит, это воспоминание ложное.
Или мне сказали неправду.
Я не знаю.
В этой картине есть одна деталь, которая не даёт мне покоя: на большом пальце Элиаса была свежая царапина, но сейчас царапины там нет.
Доктор Марлоу сказал, что это ничего не доказывает. Разумеется.
Мне кажется, его любимые слова «это ничего не доказывает».
Я помню, что не хотела участвовать в опыте.
Или думаю, что помню.
Элиас был возбуждён. Он говорил быстро, почти не слушал меня и всё повторял, что подобной возможности больше не будет.
Я согласилась потому, что он попросил.
Мне показали документ с моей подписью. Там написано, что я была проинформирована о рисках и согласилась добровольно.
Подпись моя.
Почерк мой.
Сам момент подписания я не помню.
Мне также сообщили, что до опыта я сама настояла на участии.
Возможно.
Сейчас это не похоже на меня, но, видимо, двадцать три года рядом с одним человеком способны сделать тебя похожей на него сильнее, чем хочется признавать.
Сам первый контакт сохранился кусками.
Вода. Это я помню очень хорошо.
Два источника. Один был возле дерева, другой ниже.
Я знала, что нельзя пить из первого, хотя никто мне этого не говорил.
Просто знала.
Потом был вопрос.
— Кто ты?
Я ответила:
— Мириам Вейл.
После этого слышала голос Элиаса. Он был не рядом, а как будто внутри собственной головы.
Он сказал:
— Мнемосина.
И я пошла за ним.
В протоколе сказано, что мы оба самостоятельно выбрали источник Мнемосины, хотя я этого не помню.
Зато помню его голос.
Возможно, он сказал это уже после моего выбора. Возможно, вообще не говорил.
Но когда я думаю о том моменте, мне совершенно ясно: я пошла туда потому, что пошёл он.
Потом возникло другое место. Камень. Жара. Дым.
Люди что-то выносили из здания.
Я была женщиной по имени Ариста. В этом я тоже долго была уверена, пока мне не сообщили, что именно Элиас первым назвал имя, похожее на «Ариста».
Теперь я не знаю, принадлежало ли оно мне или я просто услышала его от него.
Ещё я помню Филона. Он был рядом. Но я не думаю, что Филон был Элиасом.
Элиас уверен в обратном.
Филон был старше. У него была травмирована левая рука и отсутствовала часть безымянного пальца.
Я видела руки Элиаса. Все пальцы на месте.
Мне объяснили, что прошлое воплощение, разумеется, не обязано повторять нынешнее тело. И это разумно. Но разумность объяснения ещё не делает его истинным.
Мы видели предметы: золотую пластину, светлую нить в футляре, чёрную чашу, маленький металлический диск, похожий на зеркало и ещё что-то.
Вот здесь я уверена сильнее всего.Предметов было пять, а не шесть.
Элиас утверждает, что шесть.
Я помню пять.
Ламелла лежала отдельно.
Нить держала женщина с обожжённым лицом.
Чаша была расколота по краю, и трещина имела форму полумесяца.
Зеркало завернули в красную ткань.
Пятый предмет унесли раньше остальных.
Шестого не было.
Если Элиас сейчас видит шесть, значит, его воспоминания продолжают меняться.
Или мои.
После первого опыта мне стало плохо.
Здесь рассказы остальных и моя память примерно совпадают.
Я видела сны.
Иногда просыпалась и несколько секунд не понимала, где нахожусь.
Один раз назвала себя Аристой, а однажды спросила, где моя дочь.
Но у меня нет дочери и никогда не было.
Это я проверила.
Именно тогда я впервые по-настоящему испугалась.
Элиас, наоборот, становился всё более уверенным. Он говорил, что воспоминания продолжают раскрываться. Рисовал места. Записывал имена. Пытался найти их по картам.
Я просила его остановиться, а он отвечал, что мы близки к величайшему открытию за несколько столетий.
По крайней мере, именно так я это помню.
Марлоу утверждает, что некоторые из этих разговоров происходили уже после второго контакта.
Не знаю.
Для меня они были раньше.
В какой-то момент мне сказали о Лете.
Что вторая сторона пластинки способна закрыть открытые воспоминания.
Я согласилась сразу.
Кажется.
Мне показывали запись, где перед согласием я долго задаю вопросы, но я не помню вопросов. Зато помню облегчение, когда услышала, что всё можно остановить.
Я хотела забыть Аристу. Хотела снова проснуться собой.
Элиас был против. Вот это я помню очень хорошо.
Он сказал:
— Ты уничтожишь часть себя.
Я ответила:
— Она никогда не была мной.
Мне сообщили, что такой фразы в протоколах нет. Возможно, мы говорили без свидетелей?
А быть может я придумала её позже.
Но она до сих пор звучит у меня в голове его голосом и моим.
Перед второй процедурой Элиас пришёл ко мне. Я сидела на кровати.
Он закрыл дверь, в руках у него была пластина, я уверена, что была, и её золото блестело между пальцами.
Он сказал:
— Попробуем ещё раз вдвоём.
Я отказалась.
Он взял меня за запястье.
Не сильно, но не отпускал.
Я сказала, что позову охрану.
Тогда он положил пластину на стол и сказал:
— Если выпьешь из Леты, ты забудешь не только её.
Через несколько минут вошёл Арлингтон.
Вот эту часть моего рассказа мне не удаётся подтвердить вообще.
По журналу объект всё это время находился под охраной.
Элиас не мог принести его ко мне.
Арлингтон утверждает, что в тот день разговаривал со мной только один раз, утром и в присутствии Марлоу.
Но я помню комнату. Помню руку Элиаса. Помню пластину на столе. Помню Арлингтона в дверях.
Если это действие Мнемосины, то она не просто возвращает чужую жизнь. Она умеет создавать прошлое, которого не было.
Вторую процедуру я помню лучше первой.
Мне снова задали вопрос:
— Кто ты?
Я назвала своё имя.
Тогда я была абсолютно уверена, что должна выбрать Лету, но потом услышала Элиаса:
— Мнемосина.
Я испугалась.
Не потому, что он выбрал другое, а потому что в тот момент поняла: он никогда не собирался помочь мне забыть. Он хотел идти глубже и хотел, чтобы я пошла вместе с ним.
Я выбрала Лету. Он выбрал Мнемосину.
После этого я почувствовала, будто меня тянут в две стороны.
Элиас что-то кричал, но я не разобрала слов. Потом увидела его возле источника, он протягивал мне руку. На его ладони была кровь. И я вдруг вспомнила, что уже видела это.
Не во время первого опыта.
Когда-то раньше.
Очень давно.
Филон тоже протягивал Аристе руку.
Именно тогда я поняла, что в той жизни он тоже заставил её сделать выбор.
Это самое ясное воспоминание из всех и одновременно то, которому я доверяю меньше остальных.
Я очнулась и не узнала Элиаса. А он смотрел на меня так, словно умерла я, а не наши воспоминания. Потом подошёл и я отступила.
Он назвал меня «Мири» и от этого имени мне стало физически плохо. Почему-то я знала, что он всегда так меня называл, но не могла припомнить ни одного случая.
Он попросил дать ему руку, но я отказалась.
Тогда охрана вывела его.
Он кричал, что сможет всё вернуть.
Думаю, именно в этот момент он решил снова использовать пластину на мне.
На следующий день он действительно пытался попасть к объекту, но его остановили.
Мне сообщили, что он никому не угрожал и не пытался войти ко мне.
Возможно.
Но зачем ему была пластина?
Чтобы вернуть мои воспоминания?
Или чтобы убедить меня вспомнить то, во что поверил он?
Не знаю.
И теперь уже никогда не узнаю, потому что не могу вспомнить, каким человеком Элиас был раньше.
Все вокруг знают его лучше меня.
Это самое страшное.
Мне говорят: «Он никогда бы тебя не заставил».
Быть может, но для меня это слова незнакомцев о незнакомом человеке.
Связь говорит, что он мой ведьмак. Но она не говорит, что ему можно доверять.
Сегодня ко мне приходил Бенджамин Арлингтон.
Я спросила его, действительно ли мы видели прошлую жизнь.
Он ответил:
— Я не знаю.
Я спросила, считает ли он, что пластина опасна и он ответил:
— Любая вещь, заставляющая человека сомневаться в собственной памяти, опасна.
Потом я спросила:
— Что тогда было настоящим?
Он долго молчал.
— То, что случилось с вами после.
Наверное, это странный ответ, но почему-то он мне понравился.
Не знаю, была ли Ариста. Не знаю, существовал ли Филон. Не знаю, действительно ли мы видели Нить Ариадны. Я даже не знаю, действительно ли сама попросила применить Лету. Но сейчас существует человек, которого я должна была любить двадцать три года и которого не узнаю.
Цитировать
