«— Фэн, ты просто чудесна, милая...
— Выглядишь хорошо, Стефания.
— Благодарю, отец.»[float=left][/float]

— Где мой галстук, Милош?

— А мне почем знать?

— Ты его вчера брал.

— Я вечером повесила его на спинку стула в твоей комнате, сынок.

— Спасибо, мама.

— Что за суматоху вы устроили?

Катерина с молчаливым безразличием ко всему происходящему поправляла прическу Стефании, пока ее глаза совершали полный круг по глазнице. У нее было несколько гораздо более удачных слов, чем «суматоха», чтобы описать весь творившийся вокруг беспорядок, однако ни одно из них благоразумно не ушло дальше мыслей в присутствии отца.

Тот день не отличался ничем особенно примечательным, однако общая нервозность могла бы составить иное впечатление у стороннего наблюдателя. То был последний день, когда единственная дочь семьи Львович оставалась в стенах отчего дома прежде отправиться — кто бы мог подумать! — в магическую Академию. Для ее отца это было событие поистине великое, хотя сама Стефания, вопреки собственным ожиданиям, не предавала происходящему такого же значения. Первый шок и детский восторг от осознания своей поразительной (и, что самое важное, совершенно очевидной) исключительности и однозначной победы над братьями давно прошли, оставив после себя мрачное  чувство ожидания встречи с новыми соперниками совершенно другого уровня на территории, ей не знакомой.

С момента, как представитель так называемой Инквизиции, представившийся Полем Дюбуа, заступил за порог их дома, оставив всю семью в состоянии оцепенелого восторга и скрытого ужаса, прошло две недели и ни один из ее братьев не обронил ни слова. Неоднократно она ловила странные взгляды Милоша, искоса поглядывавшего на нее с тем выражением лица, которое появлялось на лице их матери, когда она видела бродящую по узкому ненадежному забору кошку. Однако же стоило им встретиться взглядами, как его лицо искажалось в неискренне озлобленной гримасе уже более знакомой, но не более понятной. С Сергием дела обстояли куда более однозначно и очевидно — его заживо съедала зависть, и это ласкало душу Стефании больше, чем самый нежный шелк. Это было в каждом его движении и даже моргании. Она наслаждалась каждой секундой, без умолку болтая о том, как же ей чертовски повезло и как все это здорово.

— Поторопись, Катерина.

Женщина перед Стефанией учтиво кивнула, закрутив последний завиток у ее лица, и отошла в сторону, уступив место своему начальнику. На его лице сияла улыбка короля, выигравшего войну, хотя на самом деле он был всего лишь отцом будущей ведьмы. Уже какое-то время Стефания думала о том, насколько же сильно изменились полюса власти в их семье, что некогда самый важный и уважаемый ею человек был низвергнут до «всего лишь» отца.

— Сегодня важный день, дочка, — его тон был по-прежнему строгим и внушительным, хотя за этим она слышала нотки неподдельного триумфа. Понимал ли он всю ситуацию целиком? Осознавал ли, как много отныне будет зависеть не от него? — Вся наша семья, безусловна гордится тобой. И сегодняшний вечер будет посвящен только тебе. Надеюсь, ты уже предвкушаешь вечеринку в честь зачисления?

— Разумеется, — со сдержанной улыбкой ответила она, будто ей было дело до предстоящего банкета, на котором ее отец будет всячески выставлять ее достижения на показ (в совершенно секретной форме, разумеется), будто все они целиком и полностью его единоличная заслуга, пока их мать будет уныло и печально стоять в стороне и вздыхать по ушедшему прошлому. — Спасибо, что устроил все это для меня, — и на этих словах она не удержалась от того, чтобы бросить ликующий взгляд на посеревшего от злости Сергия.

— Ты заслужила это по праву.

— Пан Львович, фотограф уже прибыл, — Катерина вклинилась в диалог с изяществом ядерной бомбы, от которого у Стефании с еще меньшим изяществом исказилось лицо.

Лицо ее отца практически в точности повторило ее выражение, однако же он обошелся без комментариев. Быстро собравшись, он скомандовал остальным членам семьи спускаться в гостиную, специально оборудованную для съемки семейного портрета. Он, как и полагало примерному мужу, учтиво предложил жене руку на лестнице, которую она приняла без явного удовольствия, и когда Милош собирался сделать то же самое с младшей сестрой, чужая рука мягко, но настойчиво его прервала.

— Позволь мне, брат.

Сергий улыбнулся ему той самой вежливой улыбкой, которая обычно вызывала у посторонних замогильный холод, и Милош раздраженно нахмурился, однако противиться не стал и не без недовольства передал руку Стефании брату.

— Только не улыбайся так на фотографии, выглядишь стремно.

И вот его черноволосая макушка уже мелькает на середине лестницы.

— Надо же, какая честь, я прямо-таки в восторге от твоей компании, Сергий. Не успела уехать, а ты уже скучаешь?

— Скажу прямо: ты мне никогда не нравилась.

О, значит, диалог будет такой...

— Вся из себя высокомерная стерва, еще с детства. Как тебя только мать выносила все это время? Но, видимо, даже она со всем своим большим сердцем, наконец поняла, что ты на самом деле такое.

— Мной она хотя бы сколько-нибудь интересовалась, завистливый мудак. А тобой? — невинно поинтересовалась Стефания, медленно спускаясь по ступенькам в такт его шагам. Она почувствовала, как с неожиданной силой его пальцы сжались на ее локте, на светловолосом лице на мгновение показалась ярость, однако она исчезла также быстро, как и появилась, уступив место странному блаженному выражению, которое Стефании совсем не понравилось.

— Ты права, — вдруг согласился брат, и Стефания совсем перестала понимать ход его мыслей. — Я завистливый мудак, которому была ненавистна каждая секунда, которую мама уделяла тебе с большей охотой, чем когда-либо мне. Но знаешь что? Все это стало совершенно не важно.

Их ноги одновременно сошли с последней ступеньки. В гостиной фотограф уже настраивал свет.

— Помнишь ли ты, моя дорогая сестричка, что пан Дюбуа говорил нам о скверне? Той самой, что может свести  с ума и даже убить?

— К чему ты клонишь? — холодно сказала она, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Да, ты, определенно выиграла наше небольшое соревнование длинною в жизнь. И выиграла по очень многим пунктам. Никто из нас и, скорее всего, наших с Милошем потомков, не сможет с этим соперничать многие и многие поколения. Вот только я знаю тебя. Ты отвратительная, жестокая и высокомерная личность, которой дорога только к осквернению. Я гарантирую, что после становления ведьмой ты не протянешь до окончания обучения чистенькой, потому что сила, какой бы она не была, тут же вскружит тебе голову, и тебе захочется мирового господства.

— Возможно, дорогой братец, — со скрежетом зубов и жесткой улыбкой начала она, когда отец подозвал всех к дивану. Настала пора для самой важной семейной фотографии, и они двинулись на свои места без всяких возражений. — Но вот, что я тебе скажу...

[float=right][/float]

— Так, внимание, на счет «три» начинаю!

— Я тоже не питаю иллюзий на свой счет.

— Приготовились! Раз!

— Я точно рано или поздно стану оскверненной, такой уж у меня характер.

— Два!

— Но можешь быть уверен, — она лишь на мгновение бросила взгляд, полный безумия, на его отвернутое к объективу напряженное лицо, лишь краем глаза заметив, как Милош нервно оборачивается на них двоих. — Первым, кого я убью в приступе неконтролируемой ярости и желания «мирового господства», — будешь ты.

— Три!