[mask][icon]https://i.ibb.co/mCTK6RFg/image.png[/icon][/mask]Что может быть хуже каникул? Ну, может, только жесткая проточная вода, от которой неприлично отросшие прядки вьются, скручиваются и липнут жирными, темными гусеницами ко лбу и шее. Поморщившись, Эмиль сплюнул и снова подставил лицо скудному напору душевой лейки. Прохладные грозди капель, прокрученных через мясорубку старых труб, щекотали позвонки, как конденсат — банку газировки из холодильника под унылые завывания забитого волосами сифона. На привычный контрастный душ этим утром рассчитать не приходилось — еще вчера вечером по телику крутили новости об аварии в Кембридже, которая стоила райончику, в котором находилась отцовская квартира, горячей воды.

— Вот блин! — лейка отрыгнула последнюю порцию едва теплой водички, опорожняя свои пострадавшие внутренности. Эмиль раздраженно пощелкал переключателем, но старый дом оказался неумолим в своем сардоническом желании заставить его стирать с себя остатки шампуня полотенцем, с ноги на ногу переминаясь в лужице на непрогретом полу. Сложно объяснить, и уж тем более признаться самому себе, но здесь, на Бенкс Стрит 17, он всегда чувствовал себя страшно глупо. Похожее чувство, наверное, возникает, когда без предупреждения решаешь остаться на ночь после вечеринки, зная, что хозяевам будет неловко тебя выгнать. Он, вообще-то, отлично знал эту квартиру, несмотря на то, что едва ли оставался здесь дольше, чем на несколько дней ежегодно. Знал, что ему запрещено открывать кабинет и садиться на диван с напитками; знал, что у отца неполный набор посуды на одного— кажется, в какой-то из разов Эмиль случайно выбросил столовый нож, — поэтому он всегда заказывает еду в пластиковых контейнерах; знал, что барный стул на кухне, тот, что справа, западает на одну ножку, а кнопки в лифте — на один этаж, поэтому их двенадцатый это на самом деле одиннадцатый.

Жили они неплохо. Отец уезжал еще до того, как Эмиль просыпался, и возвращался около полуночи. Они молча ужинали под Нейшенал Джеографик на классном девяностодюймовом экране, постоянно пихаясь локтями — Эмиль выбирал себе стул справа, — а в субботу даже коротко обсудили его учебу. От разговора остался кисловатый привкус на корне языка и парочка припухших продольных царапин от ногтей. Гордиться действительно было нечем. Может, стоило бы притащить сюда Ноа, вцепиться в ажурные плечи и потрясти им, как огромным плюшевым медведем, которого Эмиль лет в девять выиграл в тире на ярмарке. Взгляд у них все равно одинаковый. Вот кто ему достался! Вот кого он терпит, вот ради чего переступил через себя; он может, может работать в команде, может проявлять терпение, может заводить друзей, поняли? Хотя, вряд ли кто-то был бы от этой встречи в восторге. Все последующие дни они молча расходились по комнатам после двенадцати. В той, что для гостей, были жуткие сиреневые стены, мягкий матрас, на котором невозможно было выспаться, и обогреватель, от которого сохла кожа на руках. На второй день Эмиль опрокинул в ванной последний пузырек гидрокодона, и не смог заснуть вообще.

Шоу выжал волосы и вышел из ванной; на утреннем небе за окном исправно затягивались гематомы, еще четверть часа назад темно-лиловое, оно зеленело на западе и розовело на востоке. Что может быть хуже каникул и жесткой воды? Ебучая вышивка, которую отец поставил на комод в гостиной. Раньше ее здесь не было; раньше справа стояли реплики фотографий Стиглица, от которого отец просто терял голову, а левая часть композиции была отдана Нью-Йоркским пейзажам О’Кифф, перевезенным из их дома в Гринвич-вилледж. Середина блаженно пустовала, и вообще-то Эмиль собирался предложить привезти сюда свои фотки, часть из которых была развешена над кроватью в общежитии. Но нет. Теперь это вышитое полотнище виниловой бумаги, выбеленное, выглаженное и наполовину выблеванное дешевой рамкой из хозяйственного магазина неуместной кляксой пестрело в центре. Стежок к стежку, уродливые, слащавые крестики жались друг к другу, как ягнята на скотобойне, и так же блеяли что-то слащавое («любовь — это все, что нам нужно»?), увитое безобразным, на две трети съехавшим плющом и розовыми цветами. Какие нахуй розы? Где вообще он это взял? В его кабинете, вероятно, скрывались куда большие абоминации, но Эмилю нравилось представлять, что его отец — Синяя Борода, а в запертой комнате он складирует мертвых жен. Это было предпочтительнее, чем вероятность появление в его жизни живой женщины, которая оставляет отцу вышивки на комоде и заставляет покупать посуду. Он ее любит? А есть ли она вообще, или Эмиль просто сходит с ума в четырех стенах? Узнать можно было двумя способами, но чем больше он об этом думал, тем больше не мог взять толк, какой все-таки кошмарнее.

Просунув голову в горловину свитера, Эмиль подумал, что, может, и нет ничего хуже каникул. Нет ничего хуже того, чтобы искать, чем себя занять, когда пожизненно лишаешься роскоши отказаться от отдыха. Только и знай, что листай новости спорта, пей минералку из холодильника (только не диване!) и втыкай в девяностодюймовый телик, пока не наступит двадцать четвертое декабря, и поезд не увезет тебя в Нью-Йорк — вот и провел время с отцом. Звонок Ноа, на самом деле, Эмиля обрадовал, но он, закусывая ручку, особенно постарался, чтобы его голос не звучал слишком уж возбужденно. Да-да, они с Уиллоу, вообще-то, считай погодки, так что никто лучше него женщин не понимает, даже семилетних. Ничего сложного. Это тебе, Марлоу, подарок на Рождество.

Накинув пальто, Эмиль сверился с часами — не опоздать бы, — и покопался в сумке, проверяя, на месте ли бумажник, действующий рецепт и начатая позавчера пачка земляничной жвачки. Ключ неловко ткнулся поперек замочной скважины, оставляя царапинки на мягком металле; не прошло и получаса, как поезд выплюнул Эмиля на нужной станции сразу после того, как единожды все таки он её проехал — кажется, в Бостоне он до сих пор ориентировался так себе.

Слегка раскрасневшийся то ли от давки на входе — Эмиль отошел в сторону, чтобы стянуть перчатки и нервно поглядывать на часы каждые полминуты, — то ли от утреннего морозца Ноа обнаружился довольно скоро; не то чтобы его было сложно заметить, с другой стороны. Эмиль выглядел не лучше. Его волосы, еще немного влажные на концах, нелепо вились, а лицо, кажется, пошло пятнами от дерьмовой воды. Выдохнув, он махнул рукой, привлекая внимание Ноа.

— Вот ты где, привет, — он хлопнул того по спине и по-хозяйски вцепился ему в предплечье, увлекая в сторону карты, которую заметил, пока изучал первый этаж в непродолжительном ожидании, — С выбором подарков ты, конечно, затянул. Не хотел домой приезжать или тебя долго не приглашали?

Беглый взгляд мазнул по Ноа повторно. Ничего не изменилось — едва ли неделя прошла с того момента, как они торчали в библиотеке и готовились к семестровым экзаменам. Ну то есть Ноа, наверное, делал вид что готовился. С тех пор он слегка порозовел, а вместо форменного пиджака на нем висела уродливая куртка, сшитая на размер, а то и на два меньше, судя по открытым запястьям и топорщащимся локтям. Затертый полиэстер меланхолично заскрипел под пальцами. Брр.

— А ты сколько вообще ее носишь? Тебе не кажется, что ты из нее уже вырос? — полюбопытствовал Эмиль, подергав старенькую на вид куртку фамильяра за воротник, прежде чем повернуться к карте, — Давай решим сразу, куда нам нужно? Не хочу здесь торчать до закрытия.

Отредактировано Emil Eisen-Shaw (19-07-2026 22:00:44)

[mask][icon]https://i.ibb.co/mCTK6RFg/image.png[/icon][/mask]Круглолицые, с безобразными рыбьими взглядами, обтянутые полиэстером и полиэтиленом, как морские котики, запутавшиеся в пластиковых пакетах; выстроенные праздничной пирамидой, как банки супа или истребители на военном параде, тупые куклы тупо пялились на них с высоты своего низменного положения. Барби-медсестра, барби-стюардесса, барби-танцовщица-на-льду… Ох. В конце декабря публичные катки по всему штату уже полнились сладким хрустом вспарываемого лезвиями свежего льда и розовеющими пятнами лоснящихся усилиями лиц. Эмиль все подумывал позвонить Ларе и спросить, когда она планирует выбраться со своей фермы, или, может, пригласить Томаша, но с завидным постоянством нащупывал на периферии этот придаток, этот беспокойно отходящий от гладеньких стеночек сознательного аппендикс — вытянутую фигурку Ноа в его дурацкой куртке; что же толку? с его конституцией он даже на льду не удержался бы. Ну, то есть, поначалу? Эмиль на коньки поставил две дюжины первоклашек из началки Гринвич-вилледж, как-никак.
— Как её, Нора? — Эмиль сверился с часами и несколько раз прошелся вдоль стройного кукольного рядочка, вглядываясь в нарисованные поверх бесформенных шматов пластилина девичьи личики. Тук-тук-тук, целовали разноцветную плитку каблуки его исправно вымытых вчера челси. Тук-тук-тук, разошедшееся от духоты сердечко колотилось в такт джазовому каверу на winter wonderland, настырно прокручиваемому на колонках в соседнем зале, — Расскажи про нее. Вы часто видитесь?
Эмиль потянулся к Барби-актрисе, обтянутой розовым футлярчиком с пайетками. Прозрачная оболочка аппетитно хрустнула под его пальцами. Младшая сестра — это прелестно. Ровно до того момента, как она заболевает.
— Она ведь идет в школу в этом году? Играет на скрипке? Занимается художественной гимнастикой? — какие там еще хобби распространены у детей азиатских мамаш? Может, ей вообще кастомный калькулятор подарить? Эмиль задумчиво накрутил выбившуюся спереди прядь на палец и натянул ее до предела. Ноа, по своему обыкновению, прожурчал что-то невпопад. Какое-то время назад Шоу все не мог взять в толк, то ли тема семьи (поначалу он вообще был уверен, что Марлоу — сирота или типа того) была особенно тоненькой — не лезь, не продавливай, не примеряй; разойдется по швам, — то ли он желания совершенно по-дружески мило поболтать в душе Ноа — в своей? — не вызывал; в любом случае, ему, в общем-то, было все равно. Все утро мысли закручивались проржавелыми трубами, льнули одна к другой, как стежки на льняном полотнище, и все не могли собраться, найти согласие и покой.  Кто-то не дошел даже до того, чтобы проблеять, прожевать и, прижав уши, выплюнуть свою просьбу. Почему? А? а? а? а? Даже слово такое было, два, десять, а может и больше, но он даже думать об этом не собирался, потому что заняться можно было чем-то иным, совсем знакомым и даже приятным.
— Язык тебе дан, Марлоу, чтобы ты им пользовался, — Эмиль легко ловит ручку Ноа, взметнувшуюся к розовым пластмассовым капсулам с дремлющими в своей пластмассовой гибернации (мечтающим о пластиковых овцах?) маленьким пластмассовым Уиллоу — она ненавидела куклы, потому что все они были её небиоразлагаемыми копиями, красивенькими копиями, здоровенькими копиями с золотой пряжей волос, подведенными глазками и круглыми бедрами с очаровательными дорожками просветов между, — даже если его фамильяр отвернется, спрячет глазки, это не поможет.
— Или мне из тебя все клещами вытягивать?
Со временем чужие мозги, эти со всех сторон укутанные костяными пластинками моллюски, лелеющие во влажных объятиях своих перекрученных серых кишок сокровенные жемчужинки, перестали алкать грубой силы — его, Эмиля, стараний и напряжения; зубчатые створочки расходились самостоятельно, расходились быстро, истекая едва уловимой охотой кролика, совсем сомлевшего в жарких объятиях питона. Это, конечно, на занятиях, не с Ноа — тот временами напрягался, вжимал голову в плечики, как цапля перед броском, топорщил перышки и обиженно, раздраженно, безмолвно — капитулировал, все таки. Заглядывать, забираться, запускать взгляд в него ощущалось… чем-то правомерным. Они же связаны, так?
У Ноа в голове как-то тесно и все зудит, образы трепещут, как мотыльки, лениво варятся в эмульсии высокой влажности и смахивают с крылышек разноцветные чешуйки. Эмиль видит себя — совсем немного, — видит кругленькое, румяное личико, унаследовавшее часть знакомых черт — наверное, это и есть Наоми, которая задувает свечи на торте, — а потом мотылек взвивается злобно, и пленка портится. Пластилиновые коленочки трещат, резиновые жгутики лопаются, выволакивая на свет комья изуродованного пластика. Это кукла? Какая из? А, вот же она, в васильковом платьице, усыпанном дешевыми стразами, как праздничный торт — фруктами. Барби-танцовщица-на-льду. Тук-тук-тук! Мотыльки с глухими шлепками сталкиваются друг с другом; теперь это не только его, Ноа, мотыльки. Разноцветная плиточка в общей палате — посмотри под ноги, вот прям такая же! Влажно чавкает земляничный сок на снегу. Гремят желтенькие баночки на зеркале в ванной. Эмиля тошнит.
Незваной гостьей лихорадочная волна жара прилипла к затылку, онемевшие губы приоткрылись и тут же захлопнулись, словно дверца мусоропровода; Эмиль весь порозовел, чтобы через мгновение почувствовать, как вся эта ужасная, пачкающая щеки краска вновь отлила от лица. Он выпустил ладонь Ноа и сунул руку в задний карман джинсов.
Хотелось отвернуться, поджать хвостик, перевести тему, обхватить худое лицо напротив своими влажными ладонями, пристроить узловатые пальцы в височных ямках и уставиться в стремительно сужающиеся затворы зрачков немигающим взглядом, чтобы вынудить их оставаться открытыми как можно дольше, выкрутить экспозицию, растерзать выдержку, пока перед чужими глазами не поплывет — еще, может, что-то показать? А? а? а? а? Вместо этого, кое как совладав с собой, Эмиль вопросительно изогнул бровь. Что смотришь, Ноа, своими красивыми глазками, подтаявшими, медовыми, раскосыми глазками, обеспокоенными, немного припухшими, облепленными — одной, двумя, ладно, он потом досчитает— тяжелыми, белесыми ресницами? Глазками бури, которые поддеть бы ножом, как глазки свежих клубней картофеля, вздувшиеся от уксуса и приговоренные тому, чтобы пойти на салат; чудесный картофельный салатик, пять грамм белка на восемьдесят калорий, это просто прелесть, это ему можно. хотя, знаете ли, сейчас ему все можно. Эмиль сглотнул накопившуюся в своем сардоническом безмолвии слюну и расправил плечи, задрал нос еще выше, перебросив сложенное пополам пальто с одного сгиба локтя на другой.
— Когда Уиллоу было девять, мы с матерью отвели её в make-a-bear. По-моему, она до сих пор спит с медведем, которого мы тогда собрали. Как у Норы… — он сжал зубы, — Наоми с животными? — если его обремененные нервическим напряжением пальцы раньше и подрагивали, то теперь всякая дрожь ушла, уступив место едва ли не мертвецкому окоченению. Усилием разжав побелевшие костяшки, Эмиль впихнул коробку с суррогатом женщины обратно с такой настойчивостью, что её пластмассовые клоны с противной стороны посыпались прямо под ноги Ноа. «Чего стоишь? Собирай! Собирай! Собирай!» — непременно прошептал, прошкворчал, прошипел бы шершавый змееныш, давным-давно свивший гнездышко в его грудине и своим наждачным языком приходящийся по сердцу, но, вероятно, этим утром он наконец пожрал сам себя, или утопился в меду, или просто НОА НЕ БЫЛ НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВАТ. Эмиль промолчал, тем не менее показательно развернув корпус в другую сторону.
— Можно собрать ему шмоток и имя дать, да и испортить его… проблематично.

Отредактировано Emil Eisen-Shaw (31-07-2026 00:54:44)