На зубах горьким инеем похрустывает декабрьский вечер. У декабря хининовый привкус. И сколько ни сыпь сахара, всё равно не заглушишь землистую горечь промороженных дорог и впавших в кому чернопалых деревьев.

Довольно урчит двигатель мотоцикла. Не закладывает уши рёвом, как разъярённый лев, не будит детей в колыбельках проносящейся мимо разноцветной мешанины жилых домов. В иной момент Берка наслаждался бы этим звуком, памятуя как всего лишь в ноябре сменил глушитель и поставил db-killer, чтобы сузуки зазвучал как ручной зверь.

Но тогда он не слышал ничего, и думал лишь о женщине, которую звали Эмма, и которая с лёгкой руки бросила его, не приехав на встречу и заблокировав везде, где он только мог держать с ней контакт.

Женщины. Меркантильные и холодные. Да, Берка не смог позволить себе поход в тот самый дорогой ресторан, в который она так хотела. Да, у него нет автомобиля, а на мотоцикле Эмма ехать не захотела. Но ведь Берка вызвал ей такси. И даже не lyft shared, хотя такая мысль у него была. И что в итоге? Она не приехала и заблокировала его номер. Всё. Точка.

А Берка надел свои лучшие штаны. И уже думал о том, что ночью в его постели будет тепло. Пусть и ценой последних денег, потраченных на чужой ужин.

И ведь его уже бросала женщина с именем Эмма. Это было давно, он ещё жил в Германии. Эх, шайсэ, какого дьявола он попадается в один и тот же капкан?

Декабрь режет пальцы морозом. Сквозь перчатки. Плевать морозу и на перчатки, и на ветрозащитную куртку. А ведь это даже не Россия. В России Берка уже превратился бы в сосульку, а сузуки откинул колёса, испустив предсмертных вздох из (почти) новенького выхлопа.

Он несётся по i-95, выжимая рукоятку и набирая обороты; не обращая внимания на промороженный скелет под курткой. Весь мир — огромный холодильник на скотобойне, и Никодим Берка — остывающая туша на свинцовом крюке.

Его приводит в себя дождь. Капли проходят в вентиляцию шлема. Скользят по перчаткам. Скатываются по шее. Сбавив скорость, Никодим съезжает к обочине и достает телефон, чтобы понять, куда заехал. И горько, и иронично — собственный дом далеко, а из знакомых, к которым можно попроситься, ближе всего Мстислав. Он живёт в Дэдхеме, на самом отшибе, вдали от людей. Берке это чуждо. И всё-таки, слова «Дэдхем» и «Мстислав» отзываются в мыслях болезненным желанием.

Сняв шлем, Берка позволяет дождю промочить волосы. Стягивает зубами перчатку с руки и кое-как протирает мокрый от капель экран айфона. Открывает контакты и находит Винтерхальтера. На кружочке сверху светловолосый мужчина с проницательным взглядом и дежурной улыбкой. Вроде бы, они виделись недавно... но ведь не сегодня. И не вчера. Когда же это было?

Крупная капля падает на фото Мстислава, размывая его черты до состояния неразличимого пятна. Было время, когда Берка с Винтерхальтером встречали вместе каждый рассвет. И никогда не знали, что ждёт впереди. Сколько раз это ощущение убивало Берку, вспарывая его изнутри? Сколько страха он пережил рядом с Мстиславом. И сколько раз Винтерхальтер воскрешал его после этого?

И всё ради того, чтобы теперь Берка шарился по сайтам знакомств и надеялся на секс с красоткой взамен на поход в дешёвый ресторан.

Жалкий, жалкий человечишка. Он почти готов убрать телефон и поехать дальше, прочь от Дэдхема. Но рука немеет. Пальцы сводит. Что-то просто не даёт ему отказаться. Берка поднимает взгляд к пасмурному декабрьскому небу. Темно. Волосы промокли. Телефон приходится протирать снова и снова. Мимо проносятся машины. Может, лечь на дорогу, и будь что будет?

Палец обречённо тапает кнопку вызова.

От голоса Мстислава по телу пробегает дрожь. Берку мутит. Он сжимает телефон крепче.

— Я рядом. Можно приеду?

Закрывает глаза. Как же холодно, черт побери. Ещё этот дождь.

Дождь? Но капель уже нет. Они остаются только в волосах Никодима, на его ладонях. В свете фар проезжающих авто поблескивают на корпусе мотоцикла.

Дождь кончился, стоило ему сделать заветный звонок.

— Купить что-нибудь?

У него ведь ещё остались деньги, не потраченные на ужин для Эммы. А Мстиславу ничего не нужно. Тогда Никодим решает потратиться на бутылку самого дешёвого коньяка, чтобы согреться. Только нужно съехать с i-95 и найти магазин.

Он собирается, нахлобучивает шлем — будьте прокляты, массачусетские законы, — и едет дальше. Из головы всё не выходит испорченный вечер. Треклятое одиночество. Разве Берка хочет многого? Возвращаться в залитый светом лампочек дом, спать в нагретой чьим-то телом постели. Быть частью жизни того, кто ему дорог.

Только эта женщина хотела от него невозможного. Забрать его внимание полностью. Она хотела гарантий. Стабильности. То, о чём порою мечтал и он сам, и чего был безнадёжно лишён самим фактом своего рождения одарённым, человеком магического мира.

Никаких гарантий, Эмма. И моей зарплаты не хватит на твои хотелки — её едва хватает на выплату долгов. Я не могу прыгнуть выше себя. Я же не... я же не Винтерхальтер.

Шайсэ! Сердце пропускает удар, когда ручки руля начинают ходить из стороны в сторону. Ну конечно, к вечеру температура ушла в минус, и дорогу после дождя подморозило. А Берка, черт его дери, на эмоциях опять набрал оборотов.

И теперь управление... управление потеряно. Никодим пытается остановиться, но его заносит на скользкой дороге. Ещё пара мгновений, и он точно упадет.

«Штаны!»

И счастье, что дорога пуста. Берка успевает сменить ноги на козлиные и спасти свои парадные брюки. Удар приходится на конечности козла. Вместе с мотоциклом Берка проезжается по асфальту, сдирая шкуру на ноге. Den Braten riechen. Буквально. Мерзость.

Но вообще-то ему крупно повезло. Берка выползает из-под мотоцикла и поднимается. Нога немеет. Ach, zum Teufel damit! Куда важнее, что сузуки отделался парой царапиной. Проклятые декабрьские дороги, гололедица, будь она неладна. Оперевшись на руль, Никодим даёт себе несколько секунд, чтобы выдохнуть. Мимо проезжающий автомобиль злобно сигналит. Берка вяло матерится ему вслед.

На провиденс хайвей спокойно. Берка апатично смотрит вперёд сквозь пластиковое забрало шлема. Сворачивает к жилым улицам. Замедляется. Неоновые вывески напоминают скопище разномастных червей кислотных раскрасок. К горлу подкатывает вялая тошнота.

Почти всё уже закрыто, но Star Market вроде ещё работает. Берка ставит мотоцикл на стоянку и, прихрамывая, движется ко входу. Автоматические двери впускают его, лицо обдает теплом. Он тянется к рядам с алкоголем, но от кассы его окликают.

— Хей, время!

«Это он мне?»

«Но ведь рядом никого больше нет»

Вынув из кармана телефон, Берка читает: 22.03. Шайсэ... всего-то на три минуты опоздал.

— А может...

— Прости, приятель, я уже закрыл кассу.

Ну да, а ведь времени ещё даже не 23. Берка тяжело вздыхает, отводя взгляд от полки с дешёвым коньяком. Мокрые от дождя волосы слиплись сосульками. Штанина прилипла к раненой ноге. А он и не заметил. Теперь все равно в чистку.

Никодим медленно ковыляет к выходу, а кассир смотрит ему вслед. И вдруг произносит: — У меня в машине виски есть. Там совсем немного отпито.

...

Переведя деньги, Берка отходит и подсвечивает бутылку экраном телефона. Какая ирония. «Old Crow». Дешёвая дрянь, которая добьет его печень. И за которую он переплатил баксов пять-семь.

Хочется глотнуть прямо сейчас. И сесть за байк. Берка делает вид, что борется с искушением, но умом и так понимает, что не станет этого делать. Он слишком... благоразумный. На том уровне, который подразумевают правила штата. Спрятав виски во внутренний карман куртки, Берка садится и пытается вставить ключ зажигания в замок. Онемевшие от холода пальцы не слушаются. Ругается. В голове тянет болью. И в ноге. Он чувствует себя ебучим маргиналом.

Наконец, у него получается. Никодим нажимает на рукоятку и отъезжает со стоянки.

На Гошэн-роуд тихо. Маленькие частные дома под черными деревьями похожи на гробики. И вновь накрапывает дождь. Никодим едет до тех пор, пока дома не кончаются. Там, в самом конце улицы, притаился последний. Мрачноватый отшельник среди людских жилищ.

Припарковав мотоцикл, Берка медленно подходит к дому. Расстёгивает куртку и достаёт виски. Делает солидный глоток и перекатывает во рту. Глотает.

Горько, тепло. Ядовито. Гнилые лапки старой разлагающейся вороны щекочут горло. Он отпивает ещё. Ещё. Смотрит на приоткрытое окно. И хочет, и боится увидеть лицо Мстислава. Но алкоголь делает своё дело. Волнение превращается в жар. Холод отступает.

Достав связку ключей, Никодим находит нужный. Зачарованный ключ слегка покалывает кожу своим металлом. Впрочем, недостаточно просто вставить его в замочную скважину и провернуть. Сначала нужно назвать пароль. Затем уже вставить и повернуть влево и вправо необходимое количество раз. Вряд ли Мстислав сам запоминает эти комбинации. Но Берка помнит их наизусть.

Он осторожно открывает дверь и проходит внутрь. Скидывает ботинки. Куда-то туда же бросает шлем. Волосы мокры от дождя насквозь. Куртка расстегнута. Он ковыляет на кухню, оставляя за собой кровавые отпечатки, но не замечает этого. Прихлебывает виски.

Открывает холодильник и привычно пробегается взглядом по продуктам.
— Gott segne dich, Винтерхальтер. Опять здесь одна просрочка, — Берка вынимает и выкидывает старые упаковки в мусорное ведро.
Приподнимает крышку сковородки, видит там какое-то кошмарное месиво и брезгливо морщится. Отшатывается от холодильника, чувствуя что силы покидают его. Прикрывает дверцу и подслеповато ищет взглядом Мстислава.

Всё какое-то... одновременно и правильное, и неправильное. Чертов декабрь. Его кусает за горло необъяснимая тоска. Берка тянет руку, борясь с желанием принять полуформу, стать выше, сильнее и могущественнее. И все равно остаётся Беркой. Низеньким, продрогшим и отвергнутым.

— Слава, — тихо произносит он, делая шаг вперёд. — Ich habe dich vermisst, Слава.
Его голос ломается от неспрятанной горечи. Куда делся прошедший десяток лет? Куда делись они со Славой, молодые и шустрые? Кто запер их в этом плотоядном доме на отшибе Гошэн-роуд?

— Drückst du mich, Слава?

Он хочет сделать шаг, но вместо этого как-то нелепо протягивает бутылку дешёвого виски, точно этим смог бы купить объятия Винтерхальтера. Хотя конечно, этого бы не хватило. Как не хватило на благосклонность Эммы. Но в торговле важно хотя бы попытаться.

Он уловимо отчаянным жестом хватает отставленную Мстиславом бутылку и прикладывает к губам, проливая немного. Дрянной виски течёт по подбородку, капает на шею. Черные волоски чахлой бородки впитывают пару капель. Никодим ставит бутылку обратно и несколько секунд борется с подкатившей от резкого глотка тошнотой. И молча позволяет Мстиславу снять облепившую плечи кожаную куртку.

Его забота... странное чувство. Берка почти забыл, как это приятно. Когда кто-то столь расчётливый и умный выбирает позаботиться о тебе, зная, что не получит взамен ничего ценного.

«Не потому, что соскучился». Всегда ты ищешь скрытые смыслы, Слава. За это я тебя и люблю. Ты способен разгадать сложнейшую загадку, и не видишь очевидного. Не читаешь моего взгляда. Ты такой наивный в обывательских делах, Слава.

Помнишь, я морщился и нудил, что от тебя несёт потом, когда мы забирались в один спальный мешок в каких-то диких предгорьях? Видит Бог, я бы многое отдал, чтобы вернуть эти мгновения.

— Blitzmerker! — улыбается Берка, глядя на Мстислава поблескивающими глазами. — Конечно, дело не в этом.

Он прихлебывает ещё «Old Crow», чувствуя как грязные когти метафорической вороны царапают его горло изнутри. Ну и гадость. Сатанинское зелье. И главное как хитро действует. Сначала давит на сердце, разбивая тоской. Провоцирует выпить ещё и ещё. А потом резко разъебывает. Нет, не доберётся сегодня Берка домой. Хорошо, что он соул Винтерхальтера — иначе наверняка бы выбросили его на мороз.

— Гололёд, понимаешь, — Берка разводит руками, едва не сбивая бутылку, но вовремя останавливается. — Я не ожидал, что будет дождь. Дорогу подморозило. Если поеду сейчас до Берлина — разобьюсь.

«Поеду до Берлина». Никодим пьяно смеётся. Хотя шутка не смешная, повторенная тысячу раз. Впритык к Фасги пристроился крошечный городок Берлин, а в нём пятно чистоты и порядка — съемная квартирка Берки. На тумбе запыленная фотография из Австралии, Мстислав и Никодим в цветастых рубашках на берегу моря. И аккуратный бонсай, рядом с которым лежит тряпочка, чтобы протирать листья от пыли.

И чехол с гитарой... вот с него Берка пыль почему-то не торопится протирать, и она копится слоями... слоями. В чехле, наверное, уже нефть, а не гитара. Когда он в последний раз играл на этом динозавре? Шайсэ...

— Ах, Слава, — Берка вздыхает и прислоняется к чему-то — кажется, к стене. — Der Schmetterling ist in die Rose verliebt.

Стирает со лба капли — дождевые? — и отводит мокрые волосы в сторону.

— Jedoch, in wen ist die Rose verliebt? — заглядывает в глаза Мстислава, снизу вверх, чувствуя что перед глазами плывет. Шайсэ, не должно его от пары глотков разъебать. Это что-то другое. Чёртово падение с мотоцикла. Точно. Он всё-таки ударился тогда. — Das wüßt' ich gar so gern.

Берка поправляет ворот своей футболки и повторяет, каким-то безнадёжным тоном:
— Das wüßt' ich gar so gern...

Обхватывает рукой бутылку и прихлебывает, морщась и роняя капли на себя.

— Разгадаешь эту загадку, Слава?

Взгляд Никодима ведомо тянется туда, куда смотрит Мстислав. Там, в раме окна, как картина, обрамленная дешёвым багетом, die Schwärze der Nacht. Bible black. Такая, какой бывает лишь в декабре. Под этим холодным, почти космическим небом родился Мстислав Винтерхальтер. Будто так и задумано провидением.

У него хищный профиль. И брови как у притаившегося зверя. Будто покрытые инеем от долгой засады. Он не смог бы стать разведчиком, будь он простым смертным. Слишком приметный. Двухметровый. Лицо со шрамом. Его сразу хочется взять на карандаш.

Он бы использовал кого-то вроде Берки как дополнительные «руки». Вот этот абсолютно неприметен. Тень из толпы. Человек усреднённый. Может, им и не нужно быть соулами, чтобы Мстислав потянулся к Никодиму естественным образом. Как примат к своей палке-копалке.

— Ins Blaue hinein...
Так отвечает, медленно возвращая взгляд от окна к Винтерхальтеру. Поэтично-практично. Вся эта лирика встаёт в логическую цепочку. Мстислав воспитал из него шута. Задай мне загадку, развлеки, удержи. Иначе мне станет скучно, и я уйду. Даже зверь не сидит в пустой засаде. А Никодим пытается поймать жемчуг, зачерпывая воду и песок голыми руками.

Бутылка пустеет как-то... чересчур рано. Никодим отмечает это с недовольством. Алкоголь должен брать его быстрее, но отстаёт от графика. Значит, партия разбавлена. Oh Gott, каким мерзавцем нужно быть, чтобы ещё и разбавлять эту дешёвую спиртягу.

Но Мстислав и это отбирает. Берка смотрит на его пальцы — требовательные — и уступает. Провожает бутылку, как собака свой любимый обслюнявленный мячик. Только что не несётся следом. Хозяин предвидит и останавливает. Ладонь у него широкая, как блюдо. Неожиданно она подхватывает Никодима, точно соломенное чучело. Тот морщится, чувствуя давление плеча на ребра — шайсэ, Слава, что на тебя нашло? Однако не вскрикивает, и вообще не произносит ни звука, точно и правда он какой-нибудь смоляной человечек из «сказок дядюшки Римуса», прилипший к плечу Мстислава.

Слава куда-то несёт его, а Берка, поборов приступ тошноты, пытается сфокусироваться. Мысли идут не в то русло. Можно ведь превратить ногу в острое копыто и вонзить его в живот Славы. Он такой уязвимый. И зачем-то упрекает его в количестве роз. Как будто сам чем-то лучше. Как будто... да всё он понимает. Потому Берка ему не отвечает.

Вместо этого протягивает руку и кладет на его шею сзади, приминая светлые волосы.

— Эх, Слава, — тихо произносит, и его язык двигается так, как если бы он произносил русские звуки. Лоскутное их, многоязыкое общение, людей, кому нигде нет родного края. — Эх, Слава.

Так говорят русские, когда им нечего сказать. «Эх». Он опускает подбородок, касаясь им спины Мстислава. — Ты единственный человек, с которым я могу... — затихает, пытаясь подобрать слово. Слишком много... шума в голове. Языков, своих и чужих. Документов. Воспоминаний. Даже черный козлочеловек ещё там. Как наяву. Как вчера.

— С которым я могу испытать...

И снова он как-то смешивается, хмурится. Хотя Мстислав не увидит.

С ним Берка не любит говорить по-обычному. Смолтоки — только не с ним. От этого Слава просто сбежит.

— die Zweisamkeit. Да. Это то, что я хотел сказать, Слава.

Он прислоняется губами к затылку Винтерхальтера.

— Не нужны мне больше никакие розы.