В том году Ноа жил в небольшом квартале, который по праву можно было назвать чайна-тауном: среди дешевых азиатских магазинчиков и забегаловок, среди бабушек, отдыхающих на своих раскладных стульчиках, и снующих по улицам курьеров, которые на дряхлых скутерах доставляли горячую лапшу в районы побогаче. В ближайшем парке китайцы играли в маджонг и распугивали уток мелодичной руганью, рядом с массажными тайскими салонами парковались красивые, глянцевые тачки с торчащими из капота фигурками, которые очень уж хотелось выкрутить. Из этих машин потом выходили белые мужчины в выглаженных белых рубашках и ныряли в безвкусные входные шторки, застревали там на полчаса и возвращались теперь уже розовощекие, распьяневшие. Рубашки их уже не были такими гладкими.
Плохо знающий вьетнамский (ведь мать все детство говорила на ломанном английском, записывая видео на американскую аудиторию), наружностью своей непозволительно белый — он не прижился ни среди районных азиатских мальчишек, ни среди одноклассников. Сойти за своего он мог лишь в ряду мраморных колонн, затесаться на фоне стены, покрытой послойно штукатуркой, или маркерной доски. Среди рыб, что так туповато хлюпают ртом, когда вытаскиваешь их на поверхность, в своей беспомощности не могут вымолвить ни слова; или же в числе улиток, неторопливо тянущих за собой свой хитиновый рюкзачок, застревающих в кирпичных стыках. Иногда напоминал моль, ослепленно бьющуюся о лампочку, а все потому что глаза предательски паршивили и дергались из стороны в сторону. Оттого сидел он за первой партой, среди отличников, коим не являлся, и чувствовал, что занимает чужое место.
Таким вот он был: рыбой, потому что дышал ртом, много спрашивал дурацкого, едва хватая воздух, и прудил-прудил-запруживал собою течение разговора, проливаясь в него гнусавыми гласными; был он улиткой, поскольку волочась в школу и со школы обязательно тормозил перед каждым кустом, каждой прогалиной, высматривал в ней муравьев. Облизывал лунку над верхней губой, когда та покрывалась потом, кусал ногти и оставлял неприличные заусенцы, чтобы потом стыдливо прятать руки под партой от проходящей мимо учительницы. Приносил на ногах клопов, а из карманов то и дело вытряхивал мусор, казавшийся тогда крутым: крышки, пружинки да камушки. Впрочем, был обычным мальчишкой, немного гаденьким, слегка противным, как оно и бывает, но почему-то именно в нем сочетание подобных привычек переполняло и лопало пузырь терпения в глазах сверстников.
Как-то одноклассники добрались до старого аккаунта его мамаши. Компромат тотчас полетел в копилку его нетаковости, и тогда же его нарекли Марлоу-napkin. Почему именно так? Наверное им показалось гадким то, что мать рекламировала салфетки, которыми в детстве подтирала ему, ну…  задницу. Гадким и, должно быть, жутко забавным — он полагал и просил Лан удалить аккаунт. Она, не без уговоров, скрыла его, но было поздно, ведь самое интересное уже лежало у них в карманах, в маленьких бездушных прямоугольных блоках. Хранители сокровенного, непотребного, оттиска его стыда, от которого не отмоешься, ведь его копии и даже копии его копий уже застряли в паутине.
Как будто стыд был везде первым, залез туда, где еще не было личности, узурпировал оплот, на котором строится самость. А все потому, что Ноа медлил, волочился, даже в игре со стульчиками был последним, не хотел отбирать место и уступал более резвому ребенку. Пожалуй и со стыдом было также, Ноа заведомо ему проигрывал и вверял главную роль в своей истории. Истории, что родилась до него, а он был лишь вписан, вложен в ту колыбель, что была уготована и выстлана соломой в воздушном замке его матери, покорно встроился в чужое представление, как оно происходит, в общем-то, со всеми детьми.
***
Он не понимал, как одноклассники не понимали, как можно не понять желание припасть к земле, чтобы всмотреться в стройный рядочек муравьев, идущих по своим муравьиным делам. Если опуститься достаточно низко и чуть сощурить веки, тогда картинка становится контрастной, а объекты в ней более выпуклыми, нежели когда смотришь на них, – как обычно, – сверху вниз. Вместе с цветом они наливались и вбирали в себя какую-то его фантазию, эмоцию, в общем-то, саму жизнь. Это была его суперспособность – при желании уронить себя в мультик про муравья Анта, пчелку Барри Би или приключения Флика, стать наблюдателем эпической переправы целого клана по соломинке через воображаемую прогалину в глине жизни. Вот они несут материалы для нового дома, гонимые со своей земли старожилами, обездоленные, ищут лучшее место для себя и своей царицы. А вот паук намывает лапки перед тем, как полакомиться мухой, да делает это так коварно, так вероломно, что Ноа не выдерживает и тыкает палочкой в паутину, чтобы напугать, чтоб неповадно стало. И паук замирает, точно оглядываясь по сторонам, пока пружинит на своем родном гамаке, и не видит, не воспринимает той силы мироздания, той мощи, которой был для него Ноа.
Когда мальчик разгибался и бросал палочку, мир под ногами, да и на уровне глаз, возвращал свой привычный вид: становился унылым, бесцветным, жонглирующим набившими оскомину формами. Глина теряла свою форму, вытекала из пор и становилась будничной кашицей, которая уже в рот не лезет. Снимешь очки, наденешь – и никакой разницы, взгляд-то все равно скучает, вворачивается оттого вовнутрь. Только номеров автобусов не видно да лиц людей. Но последнее даже к лучшему.
Вот так и волочишься до дома после утомительного дня в школе, где цифры и буквы – как светлячки, кружащие над головой, стукаются друг о друга, загораются на миг, чтобы потом погаснуть и свалиться лениво в тетрадь; где время, как жук-навозник или не дай бог Сизиф, переваливает ношу и пыхтит, останавливается, чтобы отдышаться, а затем натужно катит дальше. И ерзаешь, неймешься на стуле, всеми внутренностями чувствуя тяжесть этого времени, бремени, потому что ему – этому самому времени – скучно. Потому что шарик катится только тогда, когда внимание находит интерес. Естественные науки – вот что было игольным ушком, куда порой пролезало его внимание в школе, вызволяло время из оков бремени.
***
Марлоу-napkin ходит в ботанический школьный уголок, чтобы проведать и угостить красноухую черепаху Сьюзи, Мисс Ферн, их учительница биологии, доверяет ему и одна из немногих смотрит на него с вдохновленной доброжелательностью. Старушка, как ему кажется, а на самом деле женщина лет пятидесяти, каждый раз говорит: “будущий биолог пришел!” или “энтомолог” или “геолог”, каждый раз называет его как-то по-новому, насколько хватает профессионального воображения. Показывает ему свою коллекцию аммонитов, застрявших в янтаре насекомых и прочих ископаемых – самая настоящая сокровищница лежит в выдвижном ящике ее стола.
А потом Сьюзи исчезает, и Ноа сразу понимает куда, потому что такое уже происходило, правда не с ней, а с местной возрастной жабой. Ее уже не стало, и это даже хорошо, потому что икру себе в рюкзак никто не положит и не унесет. Идет к Дику, этому придурку, который выглядит вечно так, будто только что испачкался, хотя это всего лишь веснушки. Тот просит за нее двадцать долларов. Марлоу-napkin знает, что такая черепаха стоит не больше семи, они ведь всем классом выбирали ее после экскурсии в музей, но ему не нужна новая, ему нужна Сьюзи. Поэтому-то он вытаскивает из припрятанного Лан конверта нужную сумму и на следующий день отдает рыжему Дику. Воровство конечно же вскрывается, но это уже совсем другая история.
А когда возвращает Сьюзи на место – это замечает мисс Ферн и уже не называет его ни геологом, ни даже энтомологом, и больше никогда не назовет, потому что ему не оправдаться, не сказать правды, ибо неуемный стыд набил рот и не дает языку ворочаться, только дышать да хлопать ртом. Вместе с тем глина жизни размывается сильнее, и в ботанический уголок он больше не ходит, боится, что привязанность обернется плохо для Сьюзи, да и закуток-то теперь порожний, всю отдушину из него вынес и сгреб себе стыд, ничего за собой не оставил. Нет больше никакой сокровищницы, ни веры в сказки про Эльдорадо.
***
Грязный Дик, что покамест выше на полголовы, вместе со своей собратией умыкает очки Напкина, играет с ним в горячо-холодно, рисует маркером по волосам, чтобы добавить немного цвета, перед глазами давит весело бегущий ручеек из муравьев, обрывая им надежду на переселение с ветки на ветку. Не делает, в общем-то, ничего ужасного, просто напоминает о законе джунглей, естественном отборе: в один присест – и сильный слабого съест. Потому что может, потому что мир под ногами – слишком хрупкий, чтобы выдержать его поступь.
Муравьи, должно быть, тоже это знают, и поэтому не строят планов мести, хотя муравейники у них получаются отменные. Не проводят полночи без сна, перебирая в голове способы поквитаться с роковой подошвой. Они просто продолжают свой путь, если остается кому ползти. Оттаскивают погибших, перекидывают новую соломинку через прогалину. Так и Ноа – принимал эту данность, поднимался с земли и отряхивал коленки, смывал маркер с волос, искал свои очки под гогот мальчишек, одним словом – терпел.
Но терпение – это тебе не принятие и даже не смирение. Оно устроено хитрее, прямо как Пифагорова чаша, о которой он узнал из телека, – чуть переборщишь, чуть капнешь выше невидимой отметки, и выльется все разом, скопом всех обид и прегрешений. Они сольются в одну исступленную и неумелую отместку, расплату, которую не ждут, но на которую непременно надо ответить, да еще и удвоить. Ноа потом даже не вспомнит: а что сделал-то? Психанул, пихнул, ударил? Законное место “первой в жизни драки” в воспоминаниях займет что-то совсем другое.
Запомнится объятие тесных и теплых металлических стенок; свет, что крошечной полоской несмело прорывается вовнутрь и дразнит своим присутствием. Но его никак не освободить от оков этой узкой прорехи, не раздвигнуть линии, потому что он с этим кусочком света – заперт на замок. А еще с мухами и отвратительным, пробирающим до тошноты запахом гнили. Ничего удивительного, в конце концов – так и должен пахнуть мусорный бак, куда летят остатки недоеденной еды после обеда, хрустящие фантики от батончиков, вереницы вырванных страниц и тестов по математике, черт бы ее побрал, кожурки от бананов и много всего другого. Если б не эта полоска, если б не надежда, что искушает и травит своей недоступностью, наверняка было бы проще прийти к смирению со свою безысходностью, несладкой детской юдолью. Но полоска ведь есть, она манит, и потому Ноа попробует дать о себе знать, просунет пальцы в прореху, помашет миру, даже прокричит заветное “па-ма-ги-те”, переминая ногами мусорные горы, точно зрелый виноград. Но будет это тщетно, потому что длинной перемене вышел срок, и все уже расселись по своим стульям, только он не поспел.
Что-то лопается у него под ногами, хрустит, чавкает и хлюпает, липнет к подошве, пристает к коже, наползает и отвоевывает себе все больше пространства, всасывает в себя, словно жаждет утащить на дно. Он замирает, и так даже хуже, ибо мертвая тишина трогает стенки. И они надвигаются, как полости голодного чрева, чтобы обсосать, пережевать и растворить непутевого Напкина. Или так ему кажется, замызганному, запуганному, потерявшему счет времени. То катится оно вперед, как сумасшедшее, летит неумолимо со склона, выхлестанное паникой, то тормозит и тянется, прямо как жвачка, приставшая к волосам. Вздорный характер у него, у этого жука-Сизифа, своенравный.
Грезит Ноа, как выберется из чрева, как отряхнется и ухнет с головой в школьный фонтан, смоет с себя грязь и в особенности запах, добравшийся, кажется, до самого нутра, осевший на языке, впитавшийся в поры. Как славно это будет, как свежо, как живительно, как… стыдно. Как весело, как задорно Дик с собратией будут гоготать над ним, кривить свои маленькие рожи, покамест не тронутые гормонами, как соберутся вокруг него всей толпой и не дай бог начнут снимать на свои бездушные прямоугольники с пузырчатыми зенками. А он опять встрянет, стушуется непременно, захлопает ртом, и забулькает совершенно невнятно и в то же время справедливо, потому что будет в воде. И потому что не смыть ему такого позора, как ни старайся.
И тогда он замолчит, осядет в неуютных стенках, прежде чем его найдет уборщик. Тот откроет замок, чтобы забрать мусор, и вызволит Ноа из обители дряни и грязи. Но из него самого, из Ноа, ее так просто не вытянуть, не вытряхнуть – эту свалку липких обид и нечестных невзгод, что сбиваются внутри в жирные кучи, в которых сильно позже он начнет копаться – с упоительным отвращением, дотошным рвением, тошнотным сосредоточением, станет искать среди посредственных крышек и камней затвердевшие аммониты из допубертатных времен, выискивать похороненные в янтаре воспоминания, чтобы собрать свою собственную, дорогую душе коллекцию и пестовать ее перед сном.

Отредактировано Noa Minh Marlow (30-06-2026 21:47:30)