В ноябре было неожиданно жарко. Или это казалось только ей одной? Находиться в этой комнате было всё так же неуютно и пугающе нелогично. Та, кто так старательно убегала от него по коридорам Академии, в итоге сама пришла в логово белой пантеры. На что она надеялась в тот момент, когда переступала порог? Что её оставят в покое? Что хищник вдруг решит сменить натуру и стать неподвижной частью натюрморта? Сайона не была настолько наивной и уж точно не была глупой. Девушка и парень одни в закрытом помещении — такая картина по всем законам композиции обязана быть завершена. Единственное, на что она действительно надеялась в глубине души, — что Итан не перечеркнет их общий холст слишком жирной линией.

Его непрекращающийся флирт всё так же смущал её до дрожи, заставлял искать пути к отступлению. Но только не его поцелуи и не прикосновения. Для Сайоны они были сродни вылитому на чистый холст ведру краски — каждый раз нового, абсолютно непредсказуемого оттенка, который она никак не могла предугадать в своей голове.

Перванш — в моменты его странной нежности. Когда Итан был осторожен, почти бережен, когда вплетал свои длинные пальцы в её волосы и с удивительным терпением принимал её неуклюжие  и робкие попытки ответить на поцелуй.

Гартрез — когда его ладонь, всегда грубая и пугающе горячая, скользила вверх по её позвоночнику. Тонкая ткань льняной рубашки жалобно шуршала под его напором, а его пальцы замирали на талии, слегка сжимая кожу.

Фуксия — этот цвет обжигал, когда его дыхание касалось ключиц, которые она так тщательно подчеркивала углем каждое утро, глядя в зеркало. Кончик его носа медленно, с пугающей уверенностью вел линию по её шее, словно мастихин, распределяющий по полотну свежий слой краски.

И всегда этот путь заканчивался в одной и той же точке — у самой мочки уха. Влажное, почти мимолетное прикосновение губ, которое Сайона маркировала для себя как Темно-бордовый. В эти моменты она чувствовала себя слишком... настоящей. Слишком открытой, словно с неё сняли верхний слой лака.

Сей вздрагивала от каждого такого жеста, невольно приподнималась на кончики пальцев, пытаясь стать выше, тоньше, прозрачнее. По привычке убегала. Это был отточенный автоматизм: покраснеть до кончиков ушей, фыркнуть что-то невнятно-возмущенное и исчезнуть в дверях. А после — сесть за мольберт и попытаться передать через акрил всё то безумие, что в ней накопилось. Ей жизненно необходимо было выплеснуть этот «бордовый», этот «гартрез» на бумагу, пока они не сожгли её изнутри. Она искала тот самый новый цвет, который Итан оставлял на её коже. Цвет, который она еще не изучила до конца, но который уже стал её главным, ведущим пигментом.

Он мазал её кожу влагой своих поцелуев, а Йона позже наносила на собственные губы настоящий акрил и размазывала его по холсту. Ей нужно было немедленно перенести этот вкус, эту текстуру на полотно, пока воспоминание не выветрилось из памяти. Она размазывала пигмент лихорадочными мазками, пытаясь запечатлеть то странное, болезненное волнение, из-за которого сердце билось где-то в самом горле, мешая нормально дышать.

Когда он очерчивал пальцами её фигуру, пробегал кончиками по обтянутым тонкими колготками ногам, она в своей комнате окунала пальцы в краску и проводила размашистые, смелые линии. В такие мгновения в её голове пульсировала только одна мысль: «Как высоко?». Лишь один вопрос, похожий на название какой-то запрещенной, скандальной выставки. Как высоко он может забраться под одежду? Как глубоко он уже проник ей под кожу? Она стряхивала с пальцев остатки краски прямо на холст — так колкие мурашки пробегали по её телу, даже если в тот момент ей было слишком жарко. Жарко, как и сейчас, в его комнате.

Всё начиналось пугающе обыденно. Со скучных, серых разговоров об учёбе, о каких-то незначительных академических делах. Говорил в основном Итан. Сайона же в это время раскладывала на краю его массивного стола найденные в этот день сокровища и старалась делать вид, что совершенно его не слушает. Идеально обкатанный осколок синего стекла, чья-то потерянная пуговица с остатком ярко-красной нити и сухой скелет листа, напоминающий тончайшее кружево — вот были её сегодняшние трофеи.

Конечно, хищнику не могло понравиться, что его так открыто игнорируют. Одним коротким, нарочито небрежным движением Итан нарушил стройный ряд её драгоценностей, смешивая их в кучу. Это вызвало у неё привычную тираду и вспышку злости. И пока девушка не успела схватиться за какой-нибудь тяжелый предмет, который мог подвернуться под руку, он нападает подло и стремительно. Её губы не были созданы для того, чтобы размазывать едкий акрил по холсту и кривиться от его химического вкуса. Её губы не были созданы для того, чтобы постоянно ругаться с ним. Они были созданы для того, чтобы замирать вот так: в полуоткрытом удивлении. Итан сделал тот самый губительный шаг вперед. Глухой стук его ладони о столешницу прямо у неё за спиной прозвучал как захлопнувшийся капкан. Как приговор. Сайона оказалась в ловушке между деревом стола и его невыносимым жаром.

Сайона инстинктивно попыталась отпрянуть, сделать тот самый спасительный шаг назад, но холодный край дубового стола безжалостно впился в её бедра. Корпус поворачивается, ягодицы отрываются от края, а босая стопа отрывается от пола в попытке шагнуть прочь, но реакция хищника была быстрее любого её замысла. Вторая его ладонь легла на столешницу резко, звук получился хлестким, и Сей вздрогнула так сильно, будто бы Итан сейчас ударил не лакированную поверхность, а её саму. Её пальцы резко, до белизны в суставах, впились в запястье Итана. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к россыпи её драгоценностей, что всё еще мелко дрожали на самом краю стола после его удара. В горле девушки звучал низкий рык — звук существа, которое загнали в угол, но которое знает, что всё ещё может диктовать свои условия, стоит только использовать против него свою магию.

— Отпусти... — её рычание, задуманное как суровое предупреждение, на последнем слоге всё же сорвалось.

Йона сейчас чувствовала себя маленькой, взъерошенной птицей, которую кошка лениво загнала в угол. И неизвестно, что с ней сделают дальше — съедят сразу или же будут долго играть, вырывая по одному перышки и переламывая хрупкие крылья. Но Сайона гнала прочь эти жуткие картины, что рисовала её богатая фантазия. Итан никогда не сделает ей больно. Никогда. Это был единственный белый пигмент в её жизни, который нельзя было осквернить.

Но тело предавало её. Мелкая дрожь, начавшаяся в коленях, неумолимо поднималась выше. Его дыхание над самым её ухом обжигало кожу, заставляя Сей вжимать голову в плечи, пытаясь стать еще меньше. Она прикрывала ладонями уши, лишь бы не слышать это ровное, чужое дыхание, которое сбивало её собственный ритм. Слишком странное чувство, слишком густое и «бордовое», к которому она ещё никак не могла привыкнуть.

Взгляд её метнулся к двери, к которой она не то что не могла дотянуться — она не могла даже сделать к ней шага. «Способность, дура, используй способность!» — кричал настойчивый голос в голове, но Сайона почти его не слышала из-за бешеного пульса. Она чувствовала удары сердца, кажется, через саму кожу на своих запястьях. Сей не слышала и того, как парень тихо хмыкнул и, склонившись еще ниже, ткнулся тёплым носом в тыльную сторону её ладони. Этого простого жеста было достаточно, чтобы привлечь её внимание назад. Из-за невероятного напряжения, охватившего тело, Айо повернула голову слишком быстро, испуганно, и первое, что соприкоснулось в этой тесноте, были их носы.

Их взгляды снова встретились. Его — бесконечно уверенный, и её — испуганно метавшийся от одного его глаза к другому. Будто бы она пыталась найти там ответ на вопрос, который боялась задать вслух. Шутит? Снова играет? Он ухмылялся. Сайона заметила это лишь спустя долгие секунды, в течение которых её сердце успело совершить безумный кульбит и теперь гоняло кровь по венам с удвоенной скоростью. Бледные щеки тут же вспыхнули пунцовым, но, несмотря на это, девушка не отвела взгляд, а продолжила смотреть на его губы. Она смотрела на них не в первый раз, но каждый раз они казались ей пугающе красивыми. И они стали таковыми для неё сразу после того самого первого поцелуя, который Итан украл у неё. Первые объятия. Первый поцелуй. Что ещё он хотел у неё забрать?

«Ну же, милая, ты ведь не глупая, сама всё прекрасно понимаешь». Она уже давно не была той невинной девчонкой, которая ничего не понимает. Она знала, чего хотят парни. Но сейчас Сайона ловила себя на совершенно новой, дикой мысли: она и сама этого хочет. Хочет попробовать, узнать, зайти за край. Но боится. Боли? Или новых, слишком сильных эмоций, с которыми она вряд ли сможет справиться на своем холсте? Йона сама не знала ответа, она просто боялась неопределенности.

Боялась, но всё же сама пошла навстречу хищнику, медленно убирая ладони от своих ушей. Осторожно, не отводя взгляда от его глаз, которые следили, кажется, за каждым её вдохом, она коснулась его горячей щеки. Всё в нём сейчас казалось таким — или это её собственные пальцы пылали от волнения? Сайона уже успела забыть, что секунду назад злилась на него. Забыла, что была готова ударить его за раскиданные сокровища. Её пальчики касались его кожи нежно, почти невесомо, скользили до тех пор, пока к его щеке не прижалась вся её ладонь, ставшая влажной от напряжения. Она хотела этого. Сейчас только его губы, ничего более не имело значения, ведь они заняли всё её мыслимое пространство. Сейчас Йона была просто девчонкой, которая тянулась к чужим губам, желая попробовать их вкус вновь, почувствовать это давление и научиться, наконец, нормально целоваться, не убегая в самый ответственный момент. На этот раз картина должна была быть дописана до конца.