Коридор мужского общежития встретил Теда запахом, который уже начинал казаться привычным, хотя прошло всего несколько дней. Смесь старого дерева, чужого дезодоранта и чего-то жареного, что какой-то умник протащил мимо столовой вопреки дурацким правилам. На правила Грин плевал с высокой колокольни, и даже сейчас, когда мысли были заняты другим, не обратил на этот запах ни малейшего внимания. Вся эта муть с магией, которую ему впаривали с самого прибытия, до сих пор не укладывалась в голове, вызывая глухое раздражение где-то под рёбрами. Тед шёл по коридору, заложив руки в карманы толстовки, пока его тяжёлые ботинки размеренно и глухо отбивали шаг по кафелю, как удары кувалды. Вокруг сновали другие первокурсники. Одни с паникой в глазах, другие с дурацким восторгом, будто попали в чертову сказку. Грин кривился при виде таких. Сказок не бывает. А если и бывают, то он в них точно не герой. Повернув за угол, Тед толкнул дверь в комнату плечом, так как дверная ручка заедала уже третий день, и каждый раз это бесило заново, потому что заставляло тратить лишнюю секунду на то, на что её тратить вообще не стоило. Комната встретила его чужим присутствием, которое Тед уловил его ещё с порога. Посторонний запах ударил его по ноздрям, заставив скривить лицо. Пахло не пойми чем и осознание того, что теперь это место перестало быть только его, кольнуло где-то глубоко, хотя виду Грин, разумеется, не подал.

Тед остановился на секунду, сканируя пространство привычным исподлобья взглядом. Четыре кровати, из которых три пустовали несколько дней назад. Теперь одна из дальних была занята. На столе чужие вещи, которые, казалось, появились из ниоткуда. Рядом с кроватью стояла чья-то обувь, и Тед машинально отметил размер, который был в разы меньше его. По ходу подселили какую-то мелкоту, хотя, будем честны, для Теда большинство казалось довольно мелкими. Сам новенький для Грина не выглядел как-то особенно. Среднего роста, обычного телосложения, да кудряшки на балде. Таких Грин мог бы переломить пополам, даже не заметив. Внешность простая и ничем не примечательная. Тед скользнул по нему взглядом, считав за долю секунды, как привык считать всех, кто оказывался рядом. С виду от парнишки не тянуло не угрозой, так что ничего интересного для себя Грин не увидел. Всё, что нужно было понять, Тед уже понял — теперь их в комнате двое. Пока что. Он не спросил имени. Не спросил, откуда тот взялся и какого чёрта его заселили именно сюда, к нему. Тед вообще не собирался задавать вопросов, потому что вопросы подразумевали интерес, а интерес это уже что-то похожее на принятие, а он ничего не принимал, так как просто терпел. Пока что. — Привет, — бросил Грин недружелюбно, скорее утверждая сам факт своего присутствия, чем пытаясь наладить контакт. Голос был низкий, сухой, без какого-либо намёка на вежливость. В этом «привет» не было ни тепла, ни интереса. Только констатация факта. Я здесь, ты здесь, ничего не поделаешь.

Тед даже не стал смотреть, как сосед отреагирует. Не его забота. Он двинулся к своей кровати, которая располагалась в дальней части комнаты от входа у окна. Место себе Тед выбрал сразу, когда заселили, и менять не собирался. На кровати до сих пор лежал его рюкзак, который он не разобрал, потому что Грин так и не удосужился разложить вещи по шкафу. На койке всё ещё была казённая простыня, которую он не заправил с первого дня. Ему было плевать. Тяжёлые ботинки глухо стукнули по полу, когда Тед плюхнулся на матрас. Пружины жалобно скрипнули под весом, ведь почти полтора центнера это не шутка. Он откинулся спиной на стену, вытянув ноги и уставился в потолок. Привычным движением нашарил в кармане наушники, но доставать не стал, пока просто держал в руке, перекатывая между пальцами, словно это могло заменить музыку, которая обычно глушила тишину в голове. В комнате висела тишина. Та неловкая тишина, когда двое чужих людей оказываются в замкнутом пространстве и никто из них не знает, что делать дальше. Грин знал самый лучший вариант. Ничего не делать. Не знакомиться, не рассказывать о себе, не врать о великом предназначении и не строить из себя друга. Он скосил взгляд в сторону патлатого. Тед не улыбнулся, не кивнул, не подал знака. Просто смотрел исподлобья своим тяжёлым взглядом, который со стороны легко было принять за злобу, хотя на самом деле внутри не было ни злости, ни даже интереса. Только глухое раздражение от того, что теперь придётся делить угол с кем-то, кого он не выбирал и кого не хотел бы видеть в радиусе километра. Грин отвернулся к окну. За стеклом уже темнело. Поздний вечер опускался на кампус у подножия горы Фасги, и где-то там, за стенами общежития, ветер гнал по дорожкам первые жёлтые листья, а море, наверное, шумело где-то в отдалении.

   Тед не собирался смотреть в сторону соседа. Честное слово, он вообще не планировал тратить на этого патлатого парня ни секунды своего драгоценного времени, потому что время здесь, в этой дурацкой Академии, оставалось едва ли не единственным, что ещё принадлежало ему без остатка. Но тишину, повисшую в комнате после его короткого привет, нарушил голос и это был не тот растерянный полушепот, каким обычно встречают кого-то крупнее себя. Нет. В этом ну здравствуй Грин вдруг уловил такое откровенное, почти комичное изумление, будто перед его соседом материализовался не живой человек, а внезапно оживший платяной шкаф, который забыли вынести после переезда. Тед скосил взгляд исподлобья, привычно тяжело и лениво, как сытый хищник, которому неохота даже шевелиться. Патлатый сидел на своей кровати, сжимая край матраса, и смотрел так, словно только что увидел привидение. Или хуже, проблему, которую не знал, как решать, но которая уже начала дышать ему в затылок.

   Грин хмыкнул. Это не было улыбкой. Просто короткий выдох через нос, который в равной степени мог означать и лёгкое раздражение, и молчаливую насмешку. Он не спешил отвечать. Пусть парень понервничает, пусть переварит эту неожиданность. В конце концов, не он один оказался в идиотской ситуации, когда двое совершенно чужих людей заперты в одной комнате, а вокруг творится какая-то чертовщина с магией, и никто толком не объяснил, как тут выживать, не свихнувшись от соседства с первым встречным. — Первогодка, — наконец бросил Грин, чей голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, словно он выдыхал не слова, а камни. — А ты кого ждал? Деда с клюшкой? Он даже не повернул головы, продолжая разглядывать трещину на потолке, тонкую, похожую на след от молнии, и вдруг с неожиданной для самого себя чёткостью понял, что уже запомнил её форму за эти несколько дней. Бесполезное знание. Ни жарко от него, ни холодно. Но оно было.

   Патлатый, кажется, продолжал сверлить его взглядом. Тед физически ощущал этот взгляд на своей шкуре. Этот липковатый, оценивающий взгляд, с каким обычно рассматривают опасное животное в вольере, прежде чем решить, стоит ли совать руку между прутьев. Грин знал этот взгляд до тошноты. Привык к нему ещё в школе, когда вдруг оказался выше всех учителей к девятому классу. Тогда на него смотрели так же: с опаской, словно он мог покалечить, с ублюдочным недоумением, с чертовой смесью страха и любопытства, которая со временем превращалась либо в уважение, либо в трусливое бегство.— Ты долго ещё будешь таращиться? — спросил Тед, отчего в его голосе вдруг проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее усталость. Именно усталость, а не злость. Потому что злиться на каждого нового человека, который проходит через один и тот же ритуал было попросту глупо. Энергии не напасёшься. Грин перекатил наушники в кармане, сжал их в кулаке и тут же разжал, просто чтобы занять пальцы, чтобы не сидеть совсем уж истуканом. Музыку включать не стал. Слишком тихо вокруг. Услышит, если этот парень вдруг ляпнет что-то совсем уж идиотское.

   — Тед, — сказал Грин после паузы, и это имя прозвучало как выстрел. Коротко, резко, без всякого намёка на рукопожатие или дружеский кивок. Просто клеймо, которое он швырнул соседу, чтобы тот заткнулся и перестал сверлить его взглядом. — Тед Грин. Академия. Первый курс. Больше обо мне ничего интересного не узнаешь, так что даже не пытайся. Он наконец-то повернул голову и посмотрел на патлатого в упор. Взгляд исподлобья тяжёлый, как мокрая брезентовая роба, бровь над серебряным кольцом чуть приподнята,  то ли в вопросе, то ли в предупреждении. Ни улыбки, ни приветливости. Только простое, незамутнённое: я здесь, ты здесь, и никуда мы друг от друга не денемся, так что привыкай, пока не рассосалось.

   — А ты, — голос Теда стал чуть тише, но от этого не потерял в весе. Наоборот, сделался почти вкрадчивым, как скрип половицы под тяжестью шага, — ты кто такой? Имя у тебя есть, или мне самому придумать? Он спросил это не из вежливости. Грин вообще плохо представлял, что такое вежливость, если только не считать вежливостью умение отшить собеседника одной короткой фразой. Просто если уж сидеть в одной комнате с человеком, которого он не выбирал, хотелось хотя бы знать, как того зовут. Не для того, чтобы подружиться, вести душевные разговоры за полночь или делиться шоколадкой. А для того, чтобы, когда понадобится, можно было рявкнуть: «Эй, [вставьте имя], завали ебало», — и тот сразу понял, что обращаются именно к нему. Практичность. Чистая, бессмысленная практичность, без которой в этом цирке, кажется, не выжить.

   [indent]Тед откинул голову на стену и прикрыл глаза, делая вид, что ему решительно всё равно, что сейчас ответит его новый сосед. Но уши, привыкшие за годы тренировок улавливать шорохи на поле и скрип чужих шипов сзади, оставались настороже. Если этот патлатый окажется болтливым… Что ж, Грин просто воткнёт наушники, включит что-нибудь из плейлиста и сделает вид, что соседа не существует вовсе. Если тихоней, то ещё лучше. Идеальный сосед, как рассуждал про себя Тед, это тот, кто не лезет в душу, не задаёт вопросов и не мешает спать по ночам. А пока он не знал, к какому типу относится его новый знакомый. Но очень скоро выяснит. Потому что в этой комнате времени на раскачку не дадут.

[indent]Грин слушал. Он вообще умел слушать просто потому что в спорте,на поле, умение услышать команду тренера или шум соперника за спиной иногда решало всё. Сейчас он слушал этот поток слов, который вывалил на него патлатый, и с каждой новой фразой бровь с серебряным кольцом поднималась всё выше. Не от удивления, а скорее от того, насколько быстро человек может наговорить ерунды, если его не перебить. Грин не перебивал. Ему было почти любопытно как далеко зайдёт этот парень в своих догадках.
— Кабан, — повторил Тед, когда Ульрих наконец сделал паузу. Голос у Грина был ровный, без намёка на обиду или злость, но в нём проскользнуло что-то вродь усмешки. — Медведь. Ты ещё про бегемота не спросил.

[indent]Он так и сидел, откинувшись на стену, пряча руки в карманах толстовки. Поза казалась расслабленной, но в этой расслабленности читалась готовность в любой момент сорваться с места тяжестью, которая пугала людей ещё до того, как они успевали понять, чего именно боятся. Тед не спешил поправлять соседа. Пусть поварится в своих предположениях, но когда патлатый, как тобишь его там? Ульрих что ли? Завёл шарманку про храп и рев по ночам, Грин всё-таки не сдержался.
— Сам не храпи, — бросил Тед коротко. — А если начнёшь, то пеняй на себя.

[indent]Он не уточнил, что именно сделает. Пусть додумывает. Иногда неизвестность работала лучше любых угроз. Но самое забавное началось, когда Ульриха вдруг осенило про ошибку комнатой. Грин даже голову чуть наклонил, наблюдая за этим внезапным просветлением на лице соседа. Тот выглядел так, будто только что решил уравнение, которое всю жизнь его мучило. И теперь, полный уверенности, собирался спасать ситуацию, и себя, и Теда от неправильного вселения.
— Слышь, умник, — голос Грина стал тише, но от этого только тяжелее, как каток, который медленно, но неумолимо давит асфальт. — Фамильяров с ведьмаками селят. Или ты думал, тут курилка раздельная, как в школе?

[indent]Он помолчал секунду, давая этой информации улечься. До него самого эта логика дошла не сразу. В первый день, когда ему объяснили расселение, Тед тоже сначала напрягся. Но потом один из старшекурсников, здоровый такой парень, похожий на бульдога в человеческом обличье, коротко пояснил —  Связь. Мол, чтобы родственные души не разбегались по разным углам, их селят вместе. А если настоящей пары нет, то всё равно селят вперемешку, чтобы привыкали. Грин тогда пожал плечами и забил. Ему было плевать на правила, он вообще не собирался здесь задерживаться.
— Ошибка комнатой, — продолжил Тед, и в его голосе прорезалась откровенная насмешка. — Ты меня сюда заселял? Нет. Меня привели инквизиторы. Сказали, мол вот твоя койка, привыкай. Я и привыкаю. А если тебе что-то не нравится, иди жалуйся. Только вряд ли кто-то будет переписывать списки из-за того, что сосед боится медведей по ночам.

[indent]Грин наконец вытащил из кармана черные наушники с потёртыми амбушюрами. Он не торопился их вставлять, просто продолжал крутить в руке, давая понять, что разговор подходит к концу. Или он сам решает, когда ему его заканчивать.
— И ещё, — добавил Тед, снова глядя на Ульриха исподлобья. Взгляд был тяжёлый, но не злой. Скорее усталый. — Я не знаю, кто я. Ведьмак. Фамильяр. Хрен его разберёт. Пока партнера нет, то мне плевать. Спи спокойно, не хрюкай и не лезь с расспросами. Всё.

[indent]Он воткнул наушники в одно ухо, но только в одно, чтобы всё ещё слышать, если сосед ляпнет что-то совсем уж критичное. Второе ухо осталось открытым на всякий случай, а то мало ли, но сам Грин закрыл глаза и откинул голову на стену, давая понять, что аудиенция окончена. Сейчас он включит что-нибудь тяжёлое, Slaughter to Prevail, например, и тишину в комнате заменит гитарный рев и бласт-биты. Пусть патлатый привыкает, в конце концов, жить им тут не один день.

Тед успел было прикрыть глаза, отгородившись от этого патлатого чуда хотя бы наушником в одном ухе, когда до его слуха донесся подозрительный шорох. Сосед, которого Грин мысленно уже окрестил кудрявым бедствием, завозился на своей койке с таким усердием, будто собирался не лечь спать, а прорыть подкоп под всем общежитием. Грин не придал этому значения, пусть крутится, не его проблема. Но когда скрип матраса внезапно сменился тяжестью чужого тела, буквально втиснувшегося на оставленный клочок пространства на его собственной постели, Грин рефлекторно напрягся. А затем случилось то, что переполнило чашу его и без того скудного на сегодня терпения. Наглые пальцы скользнули ему под локоть, и прежде чем Тед успел среагировать, второй наушник исчез из его уха, чтобы через мгновение оказаться воткнутым в ухо этому самоубийце. Грин моргнул, еще не веря в происходящее. Этот тощий, с виду хрупкий парень умудрился за какие-то несколько минут пересечь все возможные границы личного пространства, которые только существовали в природе, и даже не заметил этого. Мало того, он теперь сидел на кровати Теда, прижимался своим коленом к его ляжке и имел наглость требовать подвинуться, словно они были старыми приятелями, собравшимися на пикник. Грин слушал этот непринужденный голос, звучащий так, будто его обладатель имел полное право копаться в чужих вещах и лезть на чужую территорию, и внутри него что-то щелкнуло. Это было не то медленное нарастающее раздражение, когда воздух сгущается постепенно. Нет. Это был короткий, резкий щелчок, за которым сразу же ударила волна горячей, почти ослепляющей ярости. Далеко не той холодной и расчётливой злости, которую он привык контролировать на поле,а той первобытной, можно даже сказать животной ярости, которая поднималась откуда-то из глубины широкой груди и требовала немедленного выхода.

Ульрих, не замечая беды, продолжал качать головой в такт мелодии, а Тед уже распахнул глаза. Во взгляде, который прежде был просто тяжелым, теперь не осталось ни капли усталости или безразличия. Только опасное, хищное напряжение загнанного в угол зверя, который перестал терпеть и готов рвать. Не говоря ни слова? потому что слова сейчас были бы лишней роскошью, которую не стоило тратить, Грин резким, почти неуловимым движением выхватил наушник из пальцев соседа. В следующую секунду он уже стоял на ногах, возвышаясь над кудрявым парнем, как скала над набегающей волной. Все произошло быстрее, чем Ульрих успел бы моргнуть. Огромная ладонь сомкнулась на ткани чужой толстовки у самой груди, сминая её в кулаке с той же легкостью, с какой Тед на тренировках сжимал эспандер. Пальцы вцепились мертвой хваткой, поднимая тощее тело вверх без видимых усилий, лишь за счет одной силы рук, даже не задействуя спину. А затем, с тем же отработанным до автоматизма движением, которое Грин повторял тысячи раз на борцовских коврах, он швырнул назойливого соседа на пол. Удар получился глухим и тяжелым. Ульрих врезался в холодный пол всем телом, в то время как Грин замер, стоя над распластанной фигурой, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. И только сейчас, когда ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, до его сознания дошло, наконец, что он только что сделал.

В спортивном зале, сбивая с ног такого же здорового борца, такой бросок был нормой. Противник вставал, отряхивался и шел в новую атаку. Но здесь... Здесь был не борец в шлеме и защите. Здесь был просто парень. Такой тощий и нелепый, с этими чертовыми дурацкими кудряшками.  Тед отчетливо осознал, что за секунду до этого мог переломить его пополам, даже не заметив своей бычьей силой, к которой он привык настолько, что перестал её соизмерять. Грин медленно выпрямился во весь свой громадный рост. Свет от лампы под потолком отбрасывал от его фигуры длинную, искаженную тень на стену, делая его похожим на какого-то первобытного великана из древних легенд, которыми пугают детей. Голос, когда он заговорил, был низким и ровным, но в этой ровности сквозила такая же холодная, неподвижная тяжесть, как в камне, готовом сорваться в пропасть. — Никогда, — чеканил каждое слово Тед Грин, глядя на Ульриха сверху вниз, — никогда больше не трогай мои вещи без спроса. Понял?

Он не повышал голос. Грин сделал шаг назад и, не оборачиваясь, прошел к своей кровати. Пружины снова жалобно скрипнули, принимая его вес. Только теперь Тед уже не откинулся на стену расслабленно, как раньше. Он сидел, напряженно подавшись вперед, положив локти на колени и сжимая наушники в кулаках. Затылок горел, а в висках стучала кровь. Во рту пересохло. Этот цирк только начинался, а Тед уже чувствовал, что долго такой марафон не выдержит. Но одно он знал точно, теперь патлатый запомнит, что чужие вещи брать нельзя. Если, конечно, он вообще выжил после этого броска. Грин покосился в сторону поверженного соседа, краем сознания отмечая, что тот, кажется, ещё дышит. И на том спасибо.