Что кролик сказал змее перед тем, как…

Кому не похер на безмозглого кролика, хлопающего своими круглыми красными глазками, пока вокруг его полой шейки восьмеркой обворачивается чешуйчатая удавка? А вот у Эмиля впереди вся ночь, чтобы подумать над тем, что Ему сказать.

Наверное, то, как ему жаль, что отборочные проходили без зрителей. Эмилю это даже пришлось бы по вкусу. Провал, если уж случается, должен иметь живых свидетелей; олл-ин, или как там говорят отцовские товарищи по техасскому холдему? Все на стол, все до последней фишки. Чем крупнее проигрыш, тем слаще потом отыгрываться  — а отыгрывался он в первую очередь на себе. Чего толку томиться в собственной жалости, как пасхальный ягненок в своей крови; чего толку завидовать, обвинять, сожалеть? Эти грубые чувства — предел слабости, который толкает тебя на то, чтобы сожрать себя целиком, проглотить, не пережевывая; переварить неудачу, как будто ее и вовсе не было. Нет, от себя нужно отрезать по куску. Так лучше запоминается.

— Выше нос, солнышко. Папа готовит ужин, когда нам тебя ждать? — из динамиков вываливался отстраненный голос матери; вываливался и тут же тонул в звоне посуды, далеком дребезжании бокалов и ровном гуле вытяжки по ту сторону провода. Отец обыкновенно возвращался с кампуса неприлично поздно, и весь дом подстраивался под его расписание. Эмиль бросил взгляд на часы на правом запястье: скоро полночь.

— Не ждите, — покачал головой он, уставившись в зеркало заднего вида. Подводка, которую он не успел полностью смыть в душе на Мэдисон-сквер-гарден, настолько ему хотелось поскорее уйти после объявления результатов, теперь совершенно растеклась. Однако, он не преминул злорадно добавить: — Лоле привет.

Ужины в начале и конце сезона отборочных обычно проходили однообразно настолько, что Эмиль без труда смоделировал бы и этот.

«Ну ты и неудачник — преисполненная сестринской нежности, Лола накрутила бы пасту на вилку и непременно потрясла бы ей в воздухе, а может и попыталась бы по-варварски искромсать ее маринованные в сливках потроха ножом, помогая себе тощими пальцами; за это она совершенно чудесно получит от отца по рукам, потому что неприлично, потому что не по правилам (кому не срать на итальянцев? а вот Эмилю, между прочим, не срать.), потому что так с едой обращаются только неблагодарные подростки, которых застукали за тем, как они проталкивали оба пальца в свою расцарапанную глотку, сотрясаясь перед унитазом в акте унизительного жертвоприношения собственных непереваренных внутренностей. Она непременно оближет пальцы, а ее острые коленки, вероятно, до сих пор исполосованы жестким ворсом ковра из уборной — наверняка она сидит, прижав колено к груди, и с гордостью морпеха демонстрирует эти бесславные шрамы. Невоспитанная, непослушная, непутевая Уиллоу, недоношенная куколка нимфалиды, запутавшаяся в паутине ласкающих чужой слух прилагательных, которые все как одно начинаются с «не» — вот и вся твоя награда Уиллоу. Куда тебе до ссадин на ладонях, до горящих ушей, упоительного чувства, когда собственное тело сдается под твоим напором и безразличия ко всему, что не является триумфом? Олимп даже не близко, но мешать пытаться допрыгнуть до него, закрутив инерцию в три оборота, если повезет, никто не посмеет; кровь на зубах сладкая-сладкая, такая, что начинаешь верить в то, что на самом деле это амброзия. А на твоих губах, Уиллоу, прозрачный блеск, засохший соус и метамфетаминовая рвота. Тошно смотреть на чужой успех? «Так иди и блевани. Или для этого тебе уже нужна зубная щетка?» «Возьму твою».

— Я потом перезвоню, — сухо бросил он в динамик телефона, крепче сжимая руль. Пальцы утопали в плюше безвкусной обивки; туда-сюда — бездумно раскачивался  выдохшийся ароматизатор на зеркале заднего вида; спортивная сумка подпрыгивала на пассажирском сиденье в такт нестройному ритму движения, а в воздухе салона густо смешались ароматы какого-то дорогого парфюма, стремного сиропа с сахарозаменителем из утреннего кофе и едва уловимый запах лака для волос. Конечно, автомобиль официально принадлежал Эмбер — свадебный подарок, вроде как — и хотя пользовалась она им сравнительно реже сына, с завидным постоянством она возвращала весь свой хлам даже после того, как Эмиль норовил соскрести с приборной панели все стикеры, избавиться от начатых упаковок мармелада в бардачке и куда подальше закинуть целую гирлянду пучеглазых брелоков. В какой-то момент их холодной войны за состояние безупречного белого салона, к которой иногда присоединялась Лола с просьбами довезти ее в школу, он начал подозревать у матери первые признаки сумасшествия. Все это наверняка передавалось по женской линии, — Конечно, он меня пустит. Мы, вроде как, договорились, — Эмиль отстраненно мазнул взглядом по убаюкивающему метроному ароматизатора (туда-сюда, туда-сюда) и положил трубку, — Ага, давай.

Перекошенные здания Ист-сайда щерились на него из темноты своими желтыми люминесцентными глазницами; беззубый Манхэттен с подстертыми пешеходными переходами перемигивался светофорами, слизывал и благосклонно принимал его машину внутрь тоннелей и влажных бетонных десен, перекатывал в серых гортанях эстакад, как гладкий леденец, шершавым языком смакуя визг тормозов и выхлопной чад; а затем проглатывал и пускал по пищеводу вдоль ржавых ребер надземки, ниже, ниже, дальше, дальше — всем известно чем заканчиваются Нью-Йоркские кишки. Бронксом, конечно.

В этот раз, однако, добраться туда без происшествий оказалось затруднительно. На съезде на Третью Авеню ароматизатор уже настолько загипнотизировал Эмиля, что тот едва ли не пропустил неприметную фигуру, настырно пытающуюся бросится ему под колеса прямо посреди дороги.

— Твою мать! — рьяно подстрекаемая протяжными гудками, малиновая пепельница из папье-маше с именем «Эмиль», выложенном на ней бутафорскими стразами (Лола на трудах в младшей школе постаралась; ничего сентиментального, но надо же где-то хранить ключи?) подпрыгнула, и, заунывно хрустнув, впечаталась в лобовое стекло, когда седан резко затормозил. Движение здесь, на удачу, в такой час было не особенно оживленным, посему лишних свидетелей удалось избежать, ровно как и вмятин на заднем бампере. Тем не менее, Эмиль раздраженно ударил ладонью по кнопке стеклоподъемника, опуская окно, — Ты! Смотреть перед собой не пробовал?

Не хватало ему ко всему прочему сегодня влететь на штраф или еще похуже. Кандидат в олимпийскую сборную США провалился в первом туре отборочных и в приступе отчаяния переехал какого-то городского идиота — ну надо же. Фигура, однако, все же отозвалась и подняла в голову.

— Янг?! — Эмиль растерянно вскинул брови, вглядываясь знакомое лицо. Господи, кажется, они не виделись со средней школы; тогда Эмиль случайно поджег Одри волосы фокусирующей линзой на уроке естествознания, а тот в отместку опрокинул на него тарелку томатного супа. Славно. — Шоу, если помнишь. Мы учились вместе.

— Ты-то что тут забыл? — Эмиль смерил его взглядом, затем шумно выдохнул. Бросать пешехода на месте происшествия — идея гиблая, пусть возиться с ним совершенно не хотелось. Он перегнулся через сиденье и толкнул пассажирскую дверь изнутри.

— Мне на общественный каток в Проспект-парке. Если ты там не под кайфом, могу подбросить. Будешь дважды должен. За это и свою выходку. — окинув взглядом салон, поспешил добавить, — Трижды, если хоть что-то прокомментируешь. И пристегнись.

Отредактировано Emil Eisen-Shaw (03-05-2026 19:29:50)