Февральская погода была отвратительна. Небо заволокли серые тучи, делая и без того не самый светлый день ещё более тёмным. Никакого солнца, никаких касаний этих лучей зимнего солнца, лишь холодный колючий ветер, что бил по лицу, когда он быстро шагал навстречу со своей второй частью души. Не на встречу, он явится к ней названной гневной бурей и обрушит всю свою обиду, чтобы донести простую истину - её поведение непозволительно.

Связавшись с ним так неосторожно, она позволяла себе слишком много свободы, не переставая делать то, что не нравится ему, задевая мужскую гордость. Просто потому что была либо глупа, либо смотрела на подобное совсем другим взглядом, творческим, как она бы сказала. Повезло же ему. Он рычит, свалит зубы, ускоряя и без того не медленный шаг. В голове крутились чужие слова, они жалили, засев одновременно в сердце и в голове. Его злость то вскипала, когда эмоции брали верх, заставляя дрожать плечи, напрягаться мышцы, подгоняя, он хотел сорваться на бег, став живым воплощением агрессии и ревности, что не заметив, снесла бы все на своем пути. Но стоило эмоциям отхлынуть и злость становилась холодным огнём, а разум искал хотя бы малую часть рациональности. Но слова всплывали вновь и вновь, а фантазия рисовала слишком яркие образы двоих, слишком друг другом увлечённых. Угораздило же его вляпаться в такое, угораздило же именно в ней найти свою вторую половину.

Их видели вместе, он позволял себе слишком много, она была не против и прочее, прочее, прочее. Эхо чужих голосов в его голове стало кровожадным паразитом, но жрал он не кровь, а питался бурей эмоций. Дрожь не отпускала, вцепившись в горло, в сердце, сдавило лёгкие, а непричиное ощущение скрутило живот, чутье кричало ему громче всего, слова окажутся правдой, поставив его на чертову растяжку из двух вариантов выбора. Всегда можно бросить, забить, вырвав из жизни, оторвать эту часть души, что совершила ошибку, просто потому что, а почему? Потому что цвет измены был ярок и был ей так нужен? Или потому что ее чертова любовь к своеволию и ревность позволили так поступить? Или потому что он не сказал точно, что хочет от неё получил, забрав её в свои руки? Или простить, расставив точки над и уже окончательно и бесповоротно, объяснив, подобное не допустимо и не простительно будет впредь. Мысли и о том и о другом резали его без ножа, не успокаивая совершенно, лишь заставляя его громче рычать, становится все злее, заставляя редких встреченных на пути учеников в спешке убираться с его пути, не желая вступать в ненужный и глупый конфликт, только потому, что он не смог сдержать бы свою агрессию, ведь так желал выплеснуть её, чтобы ненароком не наделать глупостей с ней.

Но чем ближе к ее обители он становился, тем тяжелее было идти, ноги становились ватными, а дурное предчувствие требовало от него бросить то, что так сильно ранит не тело, но его душу. Боль сжимала сильнее на нем свои когтистые пальцы, воображение подыгрывало, вновь подкидывая образы и сцены с этими двумя жертвами стихийного порыва собственных чувств, становилось досадно, обидно. Но он заставлял себя идти, не желая сбегать молча, не разобравшись. Хуже всего, что она будет честна, она признается ему во всем так, словно не сделала ничего плохого, не задела ни чем, глупая ведьма, что оставалась себе на уме и не сдерживала свои порывы, ведь все эти нормы для нее были чем-то недостойным ее внимания. Удобная позиция, в котором можно легко оправдывать себя, наплевав на остальных, но с ним она не сработает. ей ли не знать, что с ним не сработает ничего из ее арсенала, он будет упрямо биться лбом о стены ее не понимания, пока не проломит их или не разобьет себе голову.

От непогоды и серости он прячется за дверью, ведущей в коридоры и этажи студенческого общежития. Он уже прекрасно выучил путь, был здесь и не раз и не два, но шел в этой неуверенности первого визита, когда каждая дверь казалась той самой, когда любой поворот мог завести в тупик, заставляя начинать свой путь заново. Просто он уже не видел, ведь чем ближе он был к ней, тем хуже и отвратительнее становилось. Он вспоминает и собственные мысли, отлично дополнившие чужие слова. Запах, что не стерся до конца, чужой, не отголосок случайной встречи, но сильный, говорящий о тесноте и близости. Он не предавал значения, не заострял внимания, а сейчас явственно ощутил, каким дураком оказался. Просто потому, что она плевала на нормы, просто потому, что видела все по своему, не заостряя внимания на мелочах, что вызывали в ней досаду или неприятие. Но разве ее тело, которое он забрал себе, как и душу, было той мелочью, которой можно пренебрегать и разбрасываться. Нет, это было важно, слишком важно для того, кто хотел быть близко, а не держаться на расстоянии выстрела от одной единственной женщины, которая была его по праву. И если она не согласна, он втемяшит в ее художественную голову главную истину его взгляда на мир, на жизнь, на все. Под треск осыпающегося стекла их связи, болезненной любви, нездоровой привязанности, он заставит ее принять: она его вся, целиком, без остатка и остальным, случайным порывам или пробам ее искусства, в их уравнении было не место.

Нужная дверь наконец-то перед его глазами, он стучит, сдержанно, пока руки дрожат. Это не вежливость, ведь он не ждет, а сам дергает ручку не закрытой двери, словно его ждали. Он обозначил присутствие, дал секунды, если вдруг...если...Дверь открывает резче, чем стоило, почти врывается к ней в комнату, быстро пробегаясь глазами по окружению, находя нужную ему женскую фигуру. В одиночестве, без посторонних. Он шумно втягивает запах воздуха, словно ищет самую важную улику, от которой ей не оправдаться, но не находит в комнате ничего, кроме запаха красок, свежего, видимо помешал ее творческому процессу, как он не вовремя, всегда в этих процессах он был не вовремя.

И по его дрожащим плечам, по напряжению, что исходило от него, отравляя все вокруг, она могла понять - ничего хорошего не будет. Он взведенный курок пистолета и готов вести огонь на поражению, ревность, злость, обида, раздражение, непонимание, он смешал в себе все, обратив порохом. И глаза его сейчас пылали от этой смеси, смотря на Йону, что словно ребенок, пробовала на вкус что-то новое, возникшее в ее комнате, утоляя любопытство. - Надо поговорить. - он мог строить сколько угодно из себя сдержанность, но дрожащий голос, рык, прозвучавший в комнате, под хлопок закрывающейся за ним двери, выдал его с головой. Хорошей беседы не будет.

Никакого радостного принятия его персоны, никакой спешки навстречу, желания обнять, с беспокойством взгляда, все ли в порядке, в попытке выяснить что же случилось. Никакой спешки, медленно и тягуче она повернула голову, чтобы взглянуть на того, кто посмел вторгаться в ее жилище с таким пренебрежением к ее границам, их отсутствию. Ее слова, как всегда бессвязная для него чушь. - Мне что, молчать по твоему, когда что-то не так? - и как всегда, он воспринимает буквально. почти каждое ее слово принимая за чистую монету, далеки от него художественные образы, он нес слова, рычание, тяжелое дыхание и скрип кожи сжавшихся кулаков. Но ей было не страшно, она подходила медленно, но без опаски, уверенная в том, что он не сможет навредить ей. Усмехается, ведь ему было так легко сломать эту тонкую шею, особенно сейчас, когда эмоции били через край, когда зверь в нем встал на все свои четыре лапы, выгнул спину и рычал, готовый рвать на куски ту, кто смел сделать ему слишком больно. Но разве ее волнует чужая боль, даже того, кто предназначен тебе судьбой, нет, ей это было не интересно, она не думала об этом.

Чужая рука касается виска и он вздрагивает, едва не отшатнувшись от этого прикосновения. Оно приятно, оно желанно, но сейчас оно словно яд, сладкий, но уничтожающий в нем все. И злость подступила к горлу, он оскалился, но оскал остался ею не замеченным. Опять. Она была слишком себе на уме, не думала о своей безопасности. о последствиях, просто сделала и продолжала делать. - Если я просто разнесу твое жилище, разобью кое-кому морду, ты же ничерта не поймешь. - его голос тих и дрожит от этой сдержанной агрессии. Чем ближе она была, тем хуже ему становилось, но тем сильнее хотелось плюнуть на все и поймать в объятия, просто сказав, что она чертова дура. А она все щупает эти границы его терпения, слишком близко стала к нему, щекотала чувствительный нос своим запахом, краска, он не любил этот запах, он был едкий и бил в его голову, а сейчас, с его обидой, был ему особенно невыносим. И от ее близости он рычит, злобно, предупреждая, он близок к тому, чтобы начать кусать ту, которая ударила ему в самое сердце ножом, смешав кровь и краску.

- А я смотрю тебе все время что-то кажется, да? Кажется, что я неуместен, кажется, что не нужно говорить, кажется, что можно сотворить хуйню и думать, что я не отреагирую? Кажется, что ничего не будет, что никто ничего не узнает, все кажется-кажется-кажется. Удобно, наверное, да? - пока он рычал, стоя на месте, этот хищник, эта удерживаемая агрессия, что не рушит окружение лишь чудом, она обратившись хищницей, кружила вокруг него, не боясь, уверенная, спокойная или просто слишком глупая, чтобы понять, что все ее фразы сейчас это дрова для его костра. Рука между лопаток, тело реагирует очередным вздрагиванием, а от места. где лежала ее рука начало расходиться это ядовитое тепло. Он кусает губы, клыки впиваются, прорывая слой кожи, в кровь, чтобы металл не позволил ее влиянию и власти над ним сделать свое дело, успокоить, унять, сделав рациональным, а не ворвавшейся бурей эмоций, которая лишь чудом удерживала себя в этом стоячем положении, когда хотелось просто разрушать, ломать предметы, подхватывая ее, ударяясь об стены ее или своей спиной, снося предметы, в ссоре и моментальном примирении, но этот храм был осквернен нашествием чужих последователей, а он не понимал, накой черт ей кто-то еще, когда он остальных ради нее отверг с такой легкостью. Или ему нужен был толчок, чтобы потребовать единоличного владения, сделать своей окончательно, а не бегать от себя. Злость говорила ясно, она его и ничья больше и сегодня он поставит эту точку, выставит счет, который она примет, оплатит или все это закончится. Он оторвет, как пластырь, но вырвет вместо с сердец, бросив ей в ноги, пусть творит, художница, ему будет уже все равно.

А она выглядывает из-за его плеча, маленькая глупая девочка, посмотри краем глаза на ее лицо и перестань злиться, ведь слишком мило выглядит эта девочка, все еще глупа, наивна и не понимает чужой серьезности. Может быть он бы и остыл, может быть бы и успокоился, может готов был делать то, что она ненавидела больше всего, читать нравоучения спокойным тоном, но Йона совершает всегда одну и туже ошибку, когда он злится слишком сильно - она открывает свой маленький ротик, чтобы говорить, хотя сейчас лучше бы использовала его по другому, чтобы успокоить своего зверя.

- Да ты, блять, издеваешься надо мной, что ли? - рычит громче, когда она сбегает от него в центр комнаты, вновь давая возможность оценить всю себя целиком. Сожаления, понимания, готовности к разговору, в ее глазах он не видит ничего, ни раскаяния, ни понимания, только то, что сегодня он для нее неуместен в этих стенах, серьезный и злой, со своими желаниями серьезных разговоров, которых она избегала так играючи. - Зачем, спрашиваешь? Ну что ты, душа моя, это я должен спрашивать, а зачем? - голос дрожит, колет уголки глаз, обида слишком сильна, а ей слишком нет до этого дела. И хрен он позволит себе пустить слезы, показать, как сильно его задело, какую рану нож ее предательства оставил в нем. Ему же всегда было пофиг, за такое он просто выкидывал, обрывал, а сейчас делал шаг навстречу предательнице. Его дыхание громкое, плечи вздымаются и отпускаются, глядя на нее ему захотелось хохотать в этой истерике. Она же не была глупой, но сейчас вела себя так...так...глупо.

И теперь уже он, эта сдержанная энергия, это дерганное животное бедствие, проходит в комнату, в глубь, уничтожая безопасность дистанции, которую она себе подарила, за которой от него спряталась. Теперь уже он встает в упор, да так, что ее лицо почти утыкается в его грудь. Его руки, дрожащие от напряжения, сгибаются в локтях, поднимаясь к чужому лицу. Он накрывает ладонями ее щеки, она так не хотела, чтобы он портил тона ее красок своим вмешательством, увеличила расстояние, а он растоптал так беспардонно все ее желания, держа крепко чужое лицо, заставив поднять, чтобы смотреть ровно в ее глаза. И теперь она чувствует его дрожь слишком сильно, теперь должна понять, как ему тяжело держаться, пока дыхание становится частым, тяжелым, а сердце бьется в груди, словно на пределе работающий мотор. Он близок к взрыву, к трагедии, что станет необратимой. И в этом миге встречи их глаз, он молчит, не говорит, просто смотрит, пытаясь прочитать хоть что-то из того, что ему так нужно. Сожаление, обещания, согласие, он и сам не знает, что конкретно хотел от нее сейчас.

Лицо склоняется, чтобы стать ближе, обжечь горячим дыханием губы, коснуться их своими, но не в поцелуе, не в этом несдержанном порыве его страсти, которую она в нем будила, нет. Он замирает, прижимаясь к губам, его дрожат, ее ровная линия покоя, морская буря, налетевшая на берег, что оставался безразличным, чтобы не творилось вокруг него. - Объясни мне, Сайона, одну простую вещь, которую я никак не пойму. Какого хрена, при наличии меня в твоей жизни, ты позволяешь другому прикасаться к себе? - в его голосе нет нежности, в нем злость, в нем желание сворачивать шеи и убивать, наплевав на все, что будет потом. И он держит ее крепко, не позволяет лицу сбежать, отвернуться, стараясь не делать слишком больно этой глупой девице, зная, что никогда себе не простит боль, которую причинит ей сам.