— Хс-с..!

Листок бумаги порезал палец. Тонкая линия порозовела, а после по коже выступила красная дорожка крови. Лукас причмокнул губами, присасываясь к неприятно щиплющей царапине в попытке остановить пульсирующую боль, и нахмурился.

Он недовольно посмотрел на рассыпавшуюся кипу рецептов и заключений, которая успела смешаться в его сумке в бесформенный комок, и отбросил идею искать в нём нужный. Выкинет это всё в ближайшую мусорку. Сегодня должен был быть последний приём, таким он и останется. Наконец-то закончился этот утомительный марафон посещения врачей всех видов направлений.

Над дверью кабинета, из которого он вышел, загорелась лампочка, приглашая следующего пациента, и Лукас поспешил уступить ему дорогу. Следующий принимает эстафету, а он удаляется на заслуженный отдых.

Идти по ставшим до мозолей на глазах коридорам можно было не глядя под ноги. Бесконечное количество одинаковых дверей, кулеров, плакатов и фикусов. Всё такое пластиковое и неживое, как в лаборатории отца. Лукас вышел на лестницу, отсчитал двадцать ступенек, повернул, пролетая так этаж за этажом.

Пахло хлоркой после недавней уборки, тянуло из процедурных йодом, фенолом от кварцевых ламп. На нижние этажи едва просачивался вяжущий слюну запах формалина.

Кафетерий, в котором теперь можно было перебить голод стаканчиком кофе из автомата и залежавшимся печеньем, был последней остановкой на прощание с этим местом. Устроившись поудобнее в самом дальнем углу, к которому уже успел привыкнуть, он нажал на иконку быстрого набора на главном экране. Раздалось по меньшей мере четыре гудка, и из динамика послышалось сиплое, но радостное:

— Привет, милый.
— Привет, мама.

Лукасу хотелось как можно скорее заверить её, что всё с ним хорошо, как он и говорил. По телефону это сделать сложнее, чем лично, но в голос вкладывалось столько увещевательной интонации, сколько только мог позволить его тембр.

Салфетку в руке теребили без остановки — то сжимали, то разглаживали, словно пытались заменить ей чью-то ладонь. Хотелось держать маму за руку, а не быть за сотни километров. От мягких сухих прикосновений её тонких пальцев всегда становилось тепло где-то глубоко под сердцем.

Разговор тянулся неспешно, вкрадчиво. Джуди Холм уже тяжело давались долгие беседы: паузы делались всё чаще, дыхание пряталось. Она старалась не шуметь, чтобы Лукас не слышал, как свистит воздух в горле, просачивающийся сквозь дыры в лёгких.

— Рада, что у тебя всё хорошо.

Салфетка, не выдержав терзаний, порвалась на сгибе. Сердце сжималось, пряталось в глубину грудной клетки. У него всё хорошо. Несмотря на список побочек его препаратов, несмотря на холодный пот, постоянно выступающий на лбу, несмотря на то, что он отчаянно одинок в то время, когда это недопустимо. Всё пустяки, пока есть время зализать свои раны.

Его свеча ещё будет долго и ярко гореть, а от матери за последний год едва ли остался огарок.

Memento mori.

Они тепло попрощались, Лукас пообещал приехать как можно скорее, но, видно, зря. Послышалось, как Марта попросила передать ей телефон. Прежде чем заговорить, она вышла из комнаты — он понял это по скрипу двери в их постаревшем, как мать, пригородном доме.

— Привет. Я хотела сказать, что он звонил сегодня ещё раз, уточнял, не перенёс ли ты приём. Хорошо, что ты позвонил, совсем из головы вылетело, — начала неловко оправдываться она.

Секретный информатор из Марты был никудышный, зато получался неплохой двойной агент. Её вселенская жалость ко всему живому не могла обойти их с Маттиасом трагедию. На самом деле Лукас в подробностях знал всё, что он выпытывал из неё и что рассказывал сам под натиском её заботы. Будто защитное стекло, она разделяла их до тех пор, пока ещё был риск нанести друг другу раны. Но при этом позволяла видеть сквозь, успокаивая напрасные волнения. Боже, храни эту женщину, пусть под её ногами расцветают незабудки.

— Понятно, спасибо.

Он ожидал, что Марта молча сбросит звонок, но от чудовищной проницательности этой женщины не скрылось, как дрогнул голос брата.

— Тебе перезвонить попозже?
— Не надо меня спасать, всё в порядке.
— Хорошо, ждём тебя, мама скучает…

Оставив на столе безвкусный, почти нетронутый кофе, он волевым усилием оторвал себя от стула и вышел к гардеробным.

Я ждал тебя. Я чувствую себя хорошо, спасибо, а ты? Знаешь, нам давно пора поговорить.

Сквозь прозрачные створки дверей он увидел ярко-фиолетовый цвет среди покрытой патиной латуни осени и обмер, будто агнец, увидевший волка.

Ухнуло что-то под солнечным сплетением, к горлу подступила остро-горькая желчь.

Влажные пальцы с трудом застегнули пуговицы пальто, он вытер их о прихваченную с собой салфетку и рывком шагнул в двери, к которым уже бежал Маттиас.

Я точно сейчас упаду в обморок, какой позор.

Надо было срочно переключить внимание куда угодно, пока тело, позорно проигрывая битву с гравитацией, не найдёт опору. Лукас хотел верить, что его попытки удержать себя не будут выглядеть жалко.

В нос ударил яркий, почти оглушающий запах гиацинта. Его гегемонный аромат вытеснял, казалось, въевшиеся в кожу больничные спирты и эфиры, отрезвлял, как нашатырь, и позволял сосредоточиться на нём одном. Какое спасение.

Молча Маттиас говорил: «я сожалею» — и обещал ярко-оранжевыми арниками: «мы можем всё исправить». По крайней мере, Лукас хотел так думать. Возможно, они оба хотели. Читая о ядовитых растениях, особо не вникаешь в их символическое значение, — повезло, что на задворках памяти осталось хоть что-то.

Лукас бухнулся спиной о стекло, проморгался и постарался как можно быстрее стереть с лица глупое выражение растерянности.

— Это, конечно, всё очень мило, но до крайности неловко. Что люди подумают?

Прикосновения приносили с собой незнакомое чувство отторжения. По крайней мере к Маттиасу он раньше никогда не испытывал именно эту горькую, точно вороний глаз, эмоцию.
Его тело отвергало близость, будто сворачивалось в защитный клубок. Прикосновение к взмокшему лбу хотелось стереть сильнее, чем пот.

Фривольность и абсолютное непонимание концепции личного пространства Маттиаса качнуло было точно выровненные весы душевного спокойствия Лукаса. Запустился маятник, защёлкал в голове метроном.

Отойди! — пищит в нём что-то раненое и напуганное.

Глубокий вдох был шумным, как порыв осеннего ветра, глубокий выдох оглушал собственный слух.

Это прозвище, эта рука, придерживающая под локоть, эта слащавая, возведённая в абсолют забота. Аппетит вызывала исключительно перспектива откусить Маттиасу его беспардонный язык, благодаря которому из него выходили наружу эти умилительно-ласковые фразочки.

В грудь ведьмака упёрлась широко раскрытая ладонь, обозначая нечто совершенно новое между ними: границы. Лукас был вовсе не тщедушным в лучшем своём состоянии, и его вытянутый силуэт обрёл наконец высоту. Длинное предплечье отсчитало по меньшей мере сорок сантиметров спасительного расстояния.

— Я не голодный, кафе через дорогу.

Хорошая идея — поговорить где-то, где между нами будет стол. И на столе — нож.

Прискорбно было признавать, что холодная — а он очень гордился именно умением подойти даже к такому сложному вопросу с научным бесстрастием — голова вскипела по щелчку. Настоящее проклятие: как заводил он его раньше, так и продолжал до сих пор, жаль только оттенок изменился. Или не жаль. Теперь Лукасу всё в нём казалось чересчур ярким, резким и раздражающим.

Минута!

Минута времени прошла, а Маттиас уже отбросил их на расстояние, через которое нормально слышать друг друга можно только лишь крича. Как он столько лет мог уживаться с ним так близко, что даже собственная кожа казалась продолжением чужой? Неужели они так изменились? Или только он?

Или он всегда был… таким?

Лукас пресекал все попытки завести разговор или притронуться к себе, пока они не уселись на жёсткие стулья в скромном людном семейном ресторанчике. Официантка приняла заказ на кофе с корицей и бадьяном, посоветовалась с Маттиасом и убежала, оставив их на второй раунд.

На улице собиралась мрачность, вторя настроению более не резонирующей пары духовного единства.

Появилась возможность окинуть внимательным, изучающим, ползающим по самым тёмным и узким местам взглядом Маттиаса. Заметно похудел, побледнел, как-то осыпался пеплом дотлевающей сигареты. Даже костюм, в который он спрятался, стараясь наверняка впечатлить Лукаса, не мог скрыть болезненности глаз и какой-то общей измученности. Запах изменился. Стал кислее, грубее, и курить он начал — пальцы успели впитать никотиновый след. Уж никотин-то он распознать мог безошибочно.

Где-то в мозгу возникла шальная мысль, что склонный к драме и проживанию эмоций на недоступные Лукасу двести процентов, Маттиас успел пережить в разделении полный спектр недавно разведшегося.

— Прежде чем ты нервно попытаешься делать вид, что всё нормально, — а я вижу, что ты тоже не… неспокойно пережил наш разрыв, — дай мне сказать.

Как он не охрип, выдавив из себя на одном дыхании гной незажившей раны, он и сам не понял.

— Я пострадал. По твоей вине. Мы оба это прекрасно понимаем, и мы оба в паническом ступоре: мне страшно, а тебе, я думаю, ещё страшнее, потому что я сам не знаю, что будет дальше. Но ты пришёл, а значит, надо что-то решать. Идеи? Предложения?

Только увидеть? Прекрасно.

Если бы к Лукасу был прикручен какой-нибудь очень умный прибор, сканирующий и мысли, и реакции, он сломался бы через минуту.

Он научился — заставил себя научиться — придираться к каждому слову, к оттенку тона, к тому, с каким настоящим или искусственным чувством оно было воплощено в звук.

«Только увидеть» звучало для него недостаточно. Потому что Лукас ожидал, признаться, чего-то большего, чем цветы и уверения в том, что по нему скучали. Например, обещаний — клятвенных и неоспоримых — о том, что такого больше не будет. Например, глубоких извинений, в которых Маттиас признал бы наконец свою одержимость, бывшую столь разрушительной…

Время на ответ тянулось, отсчитывало секунды до полуночи. А Лукас просто не мог сложить всё воедино.

— Я сейчас.

Стул скрипнул деревянными ножками по полу, протестуя против резкого рывка. Дрогнула чашка с кофе на столе, задрожала тонкая вазочка с сухоцветами.

Его снова качнуло прибойной волной. Калейдоскоп в глазах сверкнул искристыми красками, затем рассыпался на белые зёрна.

Он дошёл до туалета. Щёлкнула щеколда, зашумела вода. Лицо покраснело от бодрящего холода, намокли выбившиеся из хвоста пряди, облепили шею паутиной. Зеркало показывало мутное отражение. Лукас заключил, что выглядит потерянным, и это ему не понравилось.

«Надо было поесть, а не вести себя как обидевшийся подросток».

Наедине разобраться с эмоциями выходило намного проще, чем там, на арене, полной недопонимания. Глупо расстраиваться из-за того, что кто-то другой не вписался в придуманный сценарий. Не за это Маттиас заслуживал наказания, хотя «наказания» — это слишком громко. Урок. Да. А вот методичная пытка одиночеством — это верх эгоизма. Эгоистом он не был, как бы здорово это ни облегчило жизнь.

Через пару минут было решено выбраться из импровизированного бункера. Откликнулась мысль, что Маттиас будет волноваться. Глупая мысль из прошлого.

Стараясь нести себя достойно, пусть и заметно неестественно, Лукас вернулся за стол и снова оказался напротив своего заклятого союзника. Жестом заверил: всё хорошо, давай без вопросов.

— Я… честно пытался сформулировать какую-то очень умную мысль, чтобы ответить на всё сразу и решить, что нам делать. Но не смог. Достаточно ли тебе будет быть рядом или нет — я не могу сказать. Но хочу рассказать, что происходит сейчас, а ты сможешь подумать, что с этим делать.

Он терпеливо ожидал ответа, в голове прикидывая дальнейшую цепочку предложений. Сейчас они держались по краям хрупкой доски над обрывом: нельзя одному стоять, а другому бежать. Только аккуратные, синхронные шажки. Да, этого он хочет.

— Не знаю, говорила ли тебе Марта, но наша мать умирает. Может, месяц, может, несколько. Я буду с ней до конца, а потом я не знаю, что мне делать. Пришли предложения от нескольких лабораторий, с которыми мы с отцом работали, ещё от нескольких университетов и от нашей альма-матер.

Пока лился рассказ, похожий на предисловие к трагическому русскому роману, Лукас продолжал искать глазами что-то вокруг себя. В лице Маттиаса страшно было увидеть отражение своей тоски — это бы сломало.

Он сделал паузу, сглотнул.

— Я бы не хотел… принимать решение в одиночку.

Пальцы переплелись в замок, хрустнули суставы.

— Ты… останешься?

Голубые глаза были полны холода, но не от злости или обиды, а от желания не упустить настоящую реакцию. Он не предлагал всё вернуть как было, но не мог заставить себя врать тому, кем раньше был столь безумно очарован. Маленький шажок был сделан.

“Ну куда я без тебя?”

Бровь резко подскочила — Лукас не успел придержать в себе реакцию — выражая удивление вперемешку с иронией. Даже стало неловко, хотя он и не подразумевал, что слова Маттиаса вызывают у него недоверие.
Его ведьмак. Он был фанатичен, раб своих страстей, своего пылкого нрава, азарта достичь невозможного. Именно это покорило Лукаса. Действительно одна душа — и в том, кто сидит напротив, он находил абсолютные противоположности своим качествам, манящие бабочку на свет. Пламя сожалело, что опалило крылья созданию, для которого светило.

— Спасибо.

Рука нерешительно, мягко накрыла ладонь Маттиаса — на краткое мгновение. Не хотелось давать ложные надежды и не хотелось так скоро обманываться самому. Ещё предстоит многое залечить им обоим, но быть в неприступной обороне больше нет смысла. Это против природы. С этим они ничего не могут сделать.

— Тогда предлагаю тебе тоже связаться с кем-то из Академии. Думаю, проще всего будет восстановить связь именно там, где она окрепла.

Он убрал руку — не резко, спокойно. И сам удивился тому, как естественно это прозвучало. Будто они не разговаривали о ранах и скверне, нанёсших огромный вред как их силам, так и их телам, а просто обсуждали что-то будничное.
Сближение сгущало кровь, наполняло её магией, послушно желавшей возвратиться в русло обмелевших рек. Ощущения стали обостряться, отзываясь звоном в каждой клеточке его тела. Внутри зашевелилось животное нутро, оно искало выход, почуяв направление.

Запахи стали отчётливее. Туман в голове будто осел, прячась от теплого света в тёмных углах. Различимым стал поток, чей холодный свежий аромат окутывал, поглаживал, рассказывая о тонком мире вокруг на своём языке, понятном лишь фамильярам.

Он принёс и запах скверны, уже отступившей, но въевшейся в тёплый запах кожи Маттиаса. Нельзя было не догадаться, что именно иссушило его некогда пышащее магией и силой тело и возбуждённый живой разум. Лукас решил, что не станет расспрашивать об этом: захочет — сам расскажет.

— Мне надо успеть на поезд, — пояснил Лукас, поторопив официантку взглядом.

Погода стремительно портилась, надо было успеть заехать домой и уже потом на вокзал, иначе он просто не доедет до загородного дома по размытым дорогам. Признаться, сейчас он боролся с желанием остаться с ним где-то наедине, чтобы вернувшийся покой убаюкал и приласкал, — и с тем, что это будет чересчур эгоистично не только по отношению к матери с сестрой, но и к самому Маттиасу. Их странные отношения всегда были какими-то неравными, и теперь хотелось перетянуть кусочек одеяла на свою сторону, пока позволяет ситуация.

— Ты не обязан меня провожать.

Будь проклята его глупая жажда внимания — конечно, после этого Маттиас никуда не уйдёт.