Сентябрьское солнце не грело, а лишь высвечивало пыль в неподвижном воздухе. Во внутреннем дворике Академии воцарилась странная, почти осязаемая тишина — такая обычно предшествует грандиозной драке. Студенты, привыкшие к выверенному порядку, обходили южную часть двора по широкой дуге. В центре этой импровизированной зоны отчуждения застыла Сайона.

Прямо на асфальте, игнорируя недоуменные взгляды, девушка расстилала гигантский холст. Четыре метра белой, туго сплетенной ткани ложились на серый камень, как саван для старого мира. Сайо была одержима: сегодня она собиралась запечатлеть ритм дождя. И плевать, что небо над головой сияло безупречной лазурью, а прогноз погоды обещал штиль. Она знала — дождь будет. Нерв под левым глазом сегодня дернулся трижды, а это был самый точный барометр, который знала Йона.

Девушка была босой. Обувь, отброшенная куда-то в сторону, сиротливо валялась в высокой траве; вполне вероятно, она пролежит там до первых заморозков, прежде чем хозяйка о ней вспомнит. Но сейчас подошвы должны были оставаться чистыми, чтобы кожей впитывать вибрацию земли, предвещающую влагу.

Методично, словно совершая обряд, Айо переносила к полотну тяжелые ведра. Они выстраивались в безупречные шеренги — синие, серые и белые солдаты, замершие перед решающим штурмом. Следом пошли мешочки с речным песком, чья шершавая фактура должна была придать картине плоть, и стеклянные реторты с мутной эссенцией. От банок тянуло резким, химическим запахом растворителя.

Сей опустилась на корточки. В этот миг она сама превратилась в элемент натюрморта — угловатое, неподвижное пятно, к которому было страшно прикоснуться. Тишину нарушал лишь сухой шелест холста на ветру и тихий, едва слышный скрип костяной короны, когда девушка поправляла выбившиеся пряди.

Внутри у нее всё звенело от предвкушения. Это не было обычным вдохновением; это был зуд, физическая потребность исправить чистое полотно, вписать в него хаос, который уже пульсировал в висках. Она чувствовала себя дирижером, чей оркестр еще не издал ни звука, но уже занес смычки над струнами.

Ступни Йоны уже успели покрыться налетом серой асфальтовой пыли. Мелкие острые камушки впивались в нежную кожу, оставляя глубокие вмятины, а из свежей царапины на пятке начала сочиться кровь, оставляя на белом холсте едва заметные алые точки. Сайона не морщилась и не пыталась стряхнуть грязь. Она давно привыкла к такой цене за право чувствовать землю. Для нее эта слабая, пульсирующая боль была лучшим доказательством того, что она всё еще существует, а не растворилась в стерильной тишине Академии.

Ногти на ее ногах и руках были выкрашены в густой, радикально-черный цвет. Это был не вопрос моды, а практическая необходимость: так было проще игнорировать грязь и въевшийся пигмент, которые неизбежно скапливались под ними в моменты творческого исступления. Черный лак служил своего рода броней, отделяющей Сайо от бытового хаоса.

— Опять эта сумасшедшая... — донесся брезгливый шепот со стороны дорожки.

Группа третьекурсников в идеально отглаженной форме чинно шествовала на лекцию по истории Инквизиции. Они шли плотным строем, стараясь даже не дышать в сторону зоны отчуждения.

— Она что, собирается рисовать ногами? — хмыкнул один из парней, поправляя сумку на плече.
— Говорят, она вчера облизывала латунные перила в библиотеке, чтобы «почувствовать вкус знаний», — тонко хихикнула девушка, идущая рядом. — Видимо, учебники для нее слишком пресные.

Айо слышала их, но голоса долетали до нее словно из-под толщи воды. Весь этот шум — шелест чужих юбок, скрип чистых туфель, высокомерные смешки — был лишь лишним слоем на ее картине, который она собиралась закрасить. Сей ощущала их присутствие как неприятный зуд, как серое пятно на ярком фоне.

Йона сделала глубокий вдох, концентрируясь на ритме своего сердца. Ее пальцы, испачканные в угольной пыли, непроизвольно сжались. Внутри росло глухое раздражение на их чистоту, на их правильность, на их неспособность увидеть шторм там, где они видели лишь чистое небо.

Внешне Сайона полностью оправдывала репутацию городской сумасшедшей: на ней не было ни единой вещи, которая сидела бы по фигуре или хотя бы выглядела опрятно. Основу ее наряда составляла огромная мужская рубашка из небеленого льна. Рукава были безжалостно оторваны по локоть, оставляя после себя лишь неровную  , лохматую бахрому ниток. Рубашка держалась всего на паре пуговиц в районе солнечного сплетения, и при каждом резком движении ворот сползал в сторону, обнажая острые, словно выточенные из кости ключицы.

Под рубашкой скрывались короткие шорты из мягкой конопли, но их почти не было видно за тяжелым фартуком из грубой замши. Поверхность фартука была густо забрызгана слоями старой, уже окаменевшей краски, превратившей мягкую кожу в жесткий панцирь. Вместо пояса Сайо использовала обычный пеньковый канат. На нем, прицепленные к тяжелым карабинам, болтались серые от угольной пыли тряпки. Карманы фартука раздулись от сокровищ — из одного опасно торчал край ржавого гвоздя, из другого вился моток тусклой медной проволоки.

Густая копна волос была стянута в высокий, подчеркнуто небрежный узел на самой макушке. Отдельные пряди выбивались из прически и липли к шее, влажной от усердия. Роль шпилек в этом хаосе играли отбеленные временем кости: изогнутое ребро мелкого грызуна и тонкая, почти прозрачная птичья косточка. Прямо по центру лба, у самых корней волос, был закреплен осколок птичьего черепа.

Солнечный свет подчеркивал россыпь рыжих веснушек на переносице и плечах Айо. Сегодня она решила превратить свое тело в продолжение холста: она соединила веснушки точками ярко-белого акрила, вычерчивая на коже карту неизвестного созвездия. Чтобы взгляд казался еще более отрешенным, девушка густо подвела глаза угольной пылью. Глубокие глазницы превратились в темные провалы.

Ее тонкие запястья были стянуты кожаными ремешками так плотно, что вены на кистях вздулись, а пальцы невольно подогнулись, став похожими на когти хищной птицы. На левой руке на тонком шнурке висел одинокий медный колокольчик. У него не было языка, поэтому он не издавал ни звука, но Сей была важна не музыка, а его холодная, ощутимая тяжесть на пульсе.

Йона действовала быстро и жадно, словно боялась, что видение шторма испарится раньше, чем она успеет закрепить его на ткани. Она опустилась на колени перед ведрами, и воздух вокруг мгновенно наполнился резким, бьющим в нос запахом химии.

Сначала она взяла ведро с базовым белым акрилом и, не пользуясь мерными стаканами, плеснула в него мутную эссенцию из стеклянной реторты. Жидкость зашипела, вступая в реакцию с краской, и по двору поплыл тяжелый, металлический аромат. Сайо не искала чистых кистей — она запустила руку прямо в ведро. Ощущение холодной, густой массы, обволакивающей пальцы до самых запястий, заставило ее зажмуриться от удовольствия. Она начала размешивать состав круговыми, гипнотическими движениями, чувствуя, как краска сопротивляется, становясь всё плотнее.

Девушка схватила мешочек с речным песком и начала высыпать его в ведро тонкой струйкой. Звук сухого шуршания песчинок о пластик казался Айо оглушительным в установившейся тишине дворика. Песок оседал в акриле, создавая грубую, живую текстуру. Ведьма добавила горсть угольной пыли, и чистый белый цвет мгновенно превратился в грозовой серый.

— Слишком мягко, — пробормотала она, и голос прозвучал на удивление хрипло.

Сайона потянулась к банке с концентрированным ультрамарином. Этот пигмент был настолько насыщенным, что казался почти черным. Она зачерпнула пригоршню синего состава и швырнула его в общую массу. Цвета начали смешиваться неохотно, создавая на поверхности ведра сложные, рваные разводы. Мастерица не стремилась к однородности — ей нужны были конфликты, сгустки и грязные пятна.

Последним штрихом она прикусила губу до соленого привкуса крови и сплюнула в ведро. В ту же секунду Сей почувствовала, как по рукам пробежал электрический разряд — магия начала пропитывать состав. Теперь это была не просто краска, а часть ее самой.

Йона подняла ведро, которое теперь казалось неподъемно тяжелым от песка. Ее взгляд, подведенный углем, стал неподвижным и хищным. Она занесла руку над краем белоснежного четырехметрового холста, и в этот миг время для нее остановилось. Первый бросок должен был стать решающим — он должен был разорвать тишину и призвать небо к ответу. Резким движением Сайо выплеснула краску на холст, создавая глубокую, рваную рану цвета ночного океана.

Работа началась. И в этот момент ей было абсолютно плевать, что кто-то может не заметить ее границ и просто... наступить в ее жизнь.

Четыре метра незаполненной жизни требовали её безраздельного внимания, полной, почти сомнамбулической концентрации. Ритм дождя не срывался на холст с высокого неба, которое сегодня издевательски сияло сухой лазурью, он вырывался из её больной фантазии, срывался с края пластикового ведра и капал остаточными, тяжелыми каплями, когда основной поток краски обрывался. Ритм рвался наружу, требовал движения, кричал о необходимости обнять его, коснуться всем телом. И Сайо давала ему то, что он просил, отставляя в сторону наполовину опустевшее ведро, которое со стуком ударялось об асфальт, выплескивая на камни лазурную пену. Её ладони быстрыми, жадными движениями размазывали тяжелый градиент по незаполненным участкам; пальцы, что почти не слышались от едкого холода химии, врезались в плотную поверхность, добавляя резкие, рваные движения. Они должны были передать первые, самые тяжелые и печальные капли, которые наполнили бы картину и воображение влажными ощущениями, подарили бы ту самую свинцовую тяжесть, что заполняла сознание и вытесняла всё то светлое и слишком правильное, что окружало этот слишком чистый мир Академии. Над головой распласталось безразличное аквамариновое небо, оно было стерильным и мертвым, оно отказывалось дарить ей долгожданный дождь.

Но Айо жила в своём мире, где ветер переворачивал вёдра с краской, смешивая озон с запахом растворителя, и в этот момент она резко, размашисто вела ладонью в сторону, оставляя после себя очередной изгиб своего тяжелого, зловеще-грязного видения. В её мире люди падали, поскальзываясь на мокром асфальте — и художница, подчиняясь внутреннему гулу, мазала свои колени в краску, что горстями разливала на чистых участках. Она размазывала её, разводя колени в стороны, втирая пигмент в ткань кожей, чувствуя, как грубый ворс холста царапает бедра. Сей пачкала колени, руки, свои бедра и одежду, но это её не волновало, ведь воображаемый дождь обжигал её кожу, хотя в реальности это был всего лишь растворитель, вызывающий мелкую дрожь в пальцах. Но это для обычных людей, для неё же кожа саднилась и чесалась лишь потому, что тяжелый грозовой Поток хотел вырваться наружу и испачкать это правильное полотно. Вокруг вибрировала тишина, нарушаемая лишь шуршанием ткани и её собственным прерывистым, горячим дыханием, которое облачками оседало на невидимом стекле её личного шторма.

Кто-то идет? Он совсем рядом? Кого это сейчас волнует? Звук его голоса — низкий, уверенный, слишком «правильный» для этого момента — вонзился в её сосредоточенность и был проигнорирован. Таких зевак, глазеющих на неё как на диковинное насекомое, на её веку было слишком много, чтобы обращать на такие мелочи внимание. Но когда на самом краю сознания она услышала знакомый звук — чужеродный скрип подошвы о край её мира, — Сайоне пришлось вынырнуть из серых грозовых туч и медленно повернуть голову. Полотно могло издавать звуки только под её бедрами, когда она прижималась к нему, садясь в почти ритуальном шпагате — всё остальное было нарушением её ритма, грубым вторжением в мир, где царила она и лил обжигающий кожу дождь.

Взгляд зацепился за обувь. Дорогая, чистая, невыносимо симметричная. Начищенная поверхность кожи отражала солнечные блики, ослепляя Сайо. Для Сайоны это было как плевок в центр её шторма. Она медленно перевела взгляд выше, цепляясь за его атлетичную фигуру, за уверенный разворот плеч. Она не знала этого парня, но он пах силой и наглостью — смесью дорогого одеколона, металла и сухого ветра, — которые совершенно не вписывались в концепт её картины.

Йона лишь слегка наклонила голову набок, отчего костяная корона в её волосах тихо скрипнула, напоминая шелест сухих ребер. Осколок черепа на её лбу блеснул на солнце, как третий глаз, изучающий незваного гостя с холодным любопытством. Она посмотрела на него снизу вверх, не разгибая спины, всё еще опираясь одной рукой на залитый краской холст, чувствуя, как липкая масса засыхает между пальцами. Её глаза, обведенные густым слоем угля, казались огромными и пустыми, как два колодца, в которых утонуло дневное светило.

— Ты принес с собой слишком много тишины, — произнесла она, глядя куда-то в район его подбородка, потому что смотреть выше мешало слепящее солнце. — От тебя пахнет железом и сухим ветром. Это хороший цвет, но он портит мой ультрамарин.

Она медленно поднялась с колен, и суставы её отозвались сухим, почти костяным щелчком. Угольная пыль на лице смешалась с каплями пота, создавая грязные дорожки на бледной коже, похожие на ритуальные шрамы. Краска с бедер и колен — густая, вязкая, иссиня-черная — стала скатываться, сбегать длинными дорожками, пачкая и без того грязные ступни ног. Они оставляли после себя тяжелые, так и не смешавшиеся в цветах следы на белой кромке. Сайо чувствовала, как подрагивают её предплечья, а по спине пробегает холодный электрический разряд от избытка магии, смешанной с гневом.

— Необычно? — Сей переспросила так, будто пробовала горькую, вяжущую рот ягоду на вкус. Голос её был хриплым, сорванным от долгого молчания. — Необычно — это когда у людей зубы растут в два ряда, или когда небо падает в карман. А это... — Она сделала шаг к нему, игнорируя то, что её перепачканная в синем акриле ступня оставляет грязный след совсем рядом с его чистым носком. Между ними пахло растворителем, старыми костями и чем-то острым, животным, исходящим от него.

— Ты наступил на мой «дождь», незнакомец. Теперь твои следы — часть картины. — Ещё полшага. Она подошла вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства, заставляя его вдыхать запах её безумия. Сей протянула руку — тонкую, испачканную в синем и белом по локоть — и замерла в паре сантиметров от его груди, словно собиралась коснуться ткани его дорогой рубашки, оставив на ней неизгладимое клеймо. Но внезапно она резко схватила его за запястье своей грязной ладонью, оставляя на его коже четкий, липкий отпечаток пальцев.

— У тебя пульс слишком быстрый. Это от страха или от того, что ты наконец-то увидел что-то красивее своего отражения в зеркале? — её настроение и понимание окружающего перетекало так же стремительно, как волны и мазки, что она рисовала момент назад. Холст сейчас казался ей безнадёжно испорченным — его правильностью, его дерзостью и её личным раздражением, граничащим с острым интересом. Парень перед ней был как свалившийся с неба камышек. Его послал дождь, ведь ему не понравился её градиент? Или же ему стало скучно в лапах вороны, которая его несла и выронила прямо здесь?

— Все они стоят там, — она махнула рукой в сторону толпы студентов, отпуская его запястье, — и жужжат, как мухи в банке. А ты пришел внутрь. Зачем? — Айо махнула снова рукой, и капли синей краски полетели во все стороны, словно брызги разбитого штормом моря. Пара мелких брызг неизбежно осела на его одежде, впитываясь в дорогую ткань яркими, инородными точками. Девушка искренне не понимала, зачем ему вторгаться в её мир, зачем портить дождь, который она с таким вдохновением сегодня выплескивала.

— Ты испортил мой дождь, — повторяла она, начиная вытирать руки о тряпку, что висела на одном из карабинов. Ткань была жесткой, пропитанной засохшей гуашью, и неприятно скребла кожу. — Хочешь дорисовать мою картину своей кровью или просто уйдешь, пока я не решила, что твое лицо — это слишком скучное белое пятно? — её кулачок остановился в паре сантиметров от его носа. Сайона не шутила. В её руке всё ещё был зажат комок мокрой, пропитанной краской ткани, и она сжимала его так сильно, что ультрамарин стекал по её запястью, пробираясь под кожаные ремешки и окрашивая вены в ядовито-синий цвет.