Большая белая цапля умиротворенно зависла над мелководьем. Её голова то скрывалась, то показывалась из густых прибрежных зарослей камыша. Как и любая-другая типичная цапля, она осторожно разрезала водную гладь передвижением тонких лап. Ил мягко расступался перед ними, кувшинки начинали кружиться в танце от волнения воды. И весь её вид был сосредоточен на том, что происходило под зеленоватой гладью. Кажется, ничего необычного: просто цапля выслеживает добычу. Но почему-то она совсем ничего не ловила. Небольшая рыба юрко шмыгнула в сторону прямо перед носом. Лягушка, что однозначно зацепила её внимание, безнаказанно ретировалась, ускакав по плавающим кувшинам.

Любопытный наблюдатель мог бы подивиться этому естественному контрастному сочетанию: грациозные и плавные движения ног животного так легко уживались с рваными и дергаными движениями головы и шеи. В своей прогулке цапля аккуратничала, видно, не хотела намочить белые перья, не заходила далеко и будто бы даже чуть брезгливо переставляла лапы. Впрочем и это – рядовое поведение цапли.

Ноа слился с этим непосредственным процессом, стал им. То, что происходило внизу, у ног, завораживало и выметало все мысли из головы, которые так свойственны людям. Когда он был птицей – не надо было думать ни про ведьмаков, ни про успеваемость, ни про то, как он хочет провести сегодня ночь. Прошлое не вызывало сожалений, а будущее не рисовало пугающие картинки. Мир вокруг замедлялся, приобретал грубые, но в то же время понятные очертания. Птичье восприятие доминировало, но все же в его крохотном птичьем сознании то и дело проскакивала одна небольшая мысль. Вот бы можно было остаться таким навсегда.

В противовес ей, где-то рядом лежали следы его человеческой природы, будто бы даже свидетельствовали против этого желания. Старый рюкзак и термос спрятались в зарослях у воды, по соседству был оставлен раскрытый блокнот с угольной зарисовкой незамысловатого пейзажа. На самом деле следов было сильно больше: знакомые, даже приятели; отношения с ними, воспоминания и представления о нем – о Ноа; обязанности перед академией, ведьмаком, матерью; в конце концов – долг перед миром, который он ощущал, но не понимал.

Иногда он спрашивал себя, а насколько миру будет больно, если он покончит с этими следами, не оставит больше ни одного? Как будто после всего, что он узнал здесь – это было возможно. Перейти в иной, может быть – лучший мир. На такие размышление нутро отвечало тоской. О чем говорила это тоска? О естественных природных механизмах? А может ему на самом деле хотелось, чтобы миру было больно, если он исчезнет, если оставит свою человеческую оболочку и обретет где-то иную. Такое глупое и такое человеческое, совсем не цаплиное – желание сделать другому больно, лишь бы почувствовать себя живым, нужным.

Обостренное внимание цаплиного сознания не могло упустить появление гостя. Еще до того, как та потревожила воду, восприятие уловило приближение девушки к пруду. Не только звери приходят на водопой.

Яркая и молодая, она была как свежий мазок краски на приглушенном природном полотне. Мазок неосторожный, чуть даже вычурный, но в окружении болотного и коричневого смотрелся на удивление органично, освежал собой пейзаж.

Она умиротворенно мочила ноги на берегу. Хоть та и предупредила, что не будет мешать, цапля все же нахохлилась. С каждым её словом, с каждым штрихом – он становился все более и более человеком. Окружение начинало обретать для него свои смыслы, возвращало себе значения. Образы и цвета пространства блекли, формы их утекли на задний план, и на поверхность вышли содержания, функции каждого мазка.

Вот зеленая трава тщательно прячет улики его человечности. Вот солнце выглянуло из облаков, чтобы пролезть между сомкнутыми над ними ветками. Упало на гладь и заплясало бликами по воде, подсказывая, что настал полдень. А значит – скоро обед. Скоро день, а потом ночь. Девушка пришла как будто бы затем, чтобы напомнить ему о существовании в этом мире, вернуть обратно. Вот безмятежность и легкость её вторжения кольнули его – ревностью к этому уединенному месту.

Птица в нем требовала отступления, найти покой в другом пространстве. Но человеческая часть, та самая, что уронила свои следы рядом, тянулись к ней. Крылья нарисовали в воде беспокойство, взбили её, вспенили, чтобы он смог оказаться рядом с девушкой. Цапля опустилась поодаль – все еще на мелководье, но поближе к ногам девушки, привычно спрятала одну лапу под перьями.

Если его не станет сейчас, ей будет все равно. Птица есть – птицы нет. Улетела, наверное, – подумает она.  С человеком будет иначе. Круги на воде, которые девушка оставляла ногами, доплывали до него и щекотали лапу. Цапля наклонила голову, ловя крошечным – как бусина – глазом помутневшее отражение лица девушки. В этом был какой-то диалог.

Птичье ворчание, совсем не царское и не величественное, дополнило его. Ноа хотел спросить, что она тут делает или на каком она курсе, как её зовут, какие стихи она еще знает, но слова растворились в горловом крике.

Было в этом еще что-то нечестное: она перед ним такая естественная, думает, что видит обычную птицу, читает ей стихи. Просто девушка у пруда, без социальных масок и натянутой улыбки. А он как будто притворяется, не может позволить себе вылезти из этого образа, чтобы не спугнуть, не обидеть, не разозлить. Да уж, кто кого тут еще может побеспокоить.

Почему от всего, что связано с цаплями, веяло такой вязкой и жалостливой тоской? Припомнилась колыбельная, которую он пел во сне Адриана чудовищу.
***
Цапля, цапля идёт встречать,
Дождь над деревенскими полями.
Темно, туманно, хоть глаз выколи...
Кто приведёт цаплю обратно в родную деревню? 
***
Как будто каждая история о ней напоминала о чем-то утраченном и невозвратном. Хотелось знать, что же было утрачено, что было потеряно? Он мог лишь теряться в догадках. Мысли тонули в этой тоске, как камни брошенные в воду, потому что ответов не находилось. Из этой хмурой синевы ничего не всплывало, она могла только забирать все, что попадает в ее объятья, уносить на дно. А может, не сама утрата, а её невосполнимость — было самым тошным в этом чувстве?… Как будто у него отняли то, о чем он уже забыл. Стоило бы отпустить, но почему-то все еще грустно.
Птица оставалась неподвижной, когда взгляд въедался в фигуру незнакомки. Ее наружность была такой теплой и беззлобной. Казалось, если и правда обнимет, то сгрузит на ее мягкие плечи часть этой невыразимой тоски. Ноа силился вспомнить, когда в последний раз обнимал кого-то — просто так, без цели, без подспудных желаний, без грязи, и не смог. Наверное, это была мать.
А ведь скинуть с перьев тоску хотелось, так сильно, прямо-таки до отчаяния хотелось броситься ей в руки и вывалить весь груз, все то дерьмо, которое он не мог ни выразить ни объяснить себе. Жест казался слишком интимным, чтобы вот так просто стать правдой. Вдруг раздавит, вдруг оттолкнет. Несчастья надо носить на своем горбу — так говорила Лан, и сама никогда не жаловалась, помощи не просила. Куда это нас привело?
Стало обидно за себя. Неужели и этот порыв станет тем, что он небрежно бросит во всепожирающую хмурую синеву? Хотелось вырвать его обратно, сказать: уж если птицы заслуживают объятий, то и я – тоже.
Птица приблизилась и несмело забралась на ноги девушки, неповоротливо, едва удерживала баланс на непривычном рельефе острых девичьих коленок. Не сразу, но шея обвила чужую, а крылья широко расправились, чтобы облачить спину незнакомки в мягкое оперение. Он все еще переминался с ноги на ногу, пытаясь устроиться, как-то осесть, когда как все его существо было там: в тепле чужого тела, в мягких объятьях, в мерзкой, но такой соблазнительной жалости к себе.
Этот обреченный акт вобрал себя слишком много человеческого: и боль, и надежду, а потому остаться цаплей Ноа не смог. Скоро он вновь почувствовал, как сползшие на землю ноги упираются в холодную землю, а руки крепко обхватывают чужие плечи, как лоб щекочут ее волосы, и что глаза предательски намокли. Как только он это ощутил, то дернулся, чтобы стереть с лица следы уязвимости и наконец вернуть девушке ее личное пространство.
– Как тупо получилось, прости, прости пожалуйста. Меня растрогали твои стихи. Ты, наверное, не так все поняла, – как-то невнятно он забормотал, уже вставая и отряхивая настоящую грязь с мокрых штанин.

Ноа нагло воспользовался ее доверием и непосредственностью, и она отпрянула, зарядила по лицу недурно – он даже подняться толком не успел. И поделом – думал он про себя, ощущая, как румянец распаляется не только по щекам, ползет дальше: переходит на уши, спускается на шею – не столько от удара, сколько от стыда, настолько нелепой казалась ситуация. Он, как извращенец какой-то, плюхнулся на безобидную девушку, которая небось недавно в академии. Первогодка, что ли?

Приставным шагом, аккуратно, как бы не спровоцировать незнакомку пуще прежнего, Ноа вышел из воды и отмерил между ними пару шагов, оглянулся по сторонам в надежде, что не увидит свидетелей его очередного фиаско. Вроде, одни. Подошва безобразно чавкала по грязи, как будто аккомпанировала курьезной сцене, задавала дурацкое настроение.

Вот так мир и теряет свои грубые очертания, в мгновение возвращает себе фактуру и глубину. Смыслы насаживаются на иглу реальности, наслаиваются, добавляют оттенков и новых граней. Так и сейчас он, стоящий перед ней, – то ли дурень наивный, то ли перверт, и одно другого не исключает. Хотя еще пару минут назад был самой что ни на есть обычной цаплей, с которой взятки гладки, которую и обнять не страшно, и приспустить перед той социальную маску, поделиться непринужденностью. И почему каждый раз, как в первый, приходится ощущать на себе ее, этой иглы, уколы? Всегда острая, уверенной рукой пришивает к социальному нагруднику ярлыки: дурной, одиночка и прочее…

– Я понимаю, как это выглядит, – несмело начал он, придерживая щеку рукой, точно отвалится, если опустит, – извини, правда, я ничего такого не имел в виду, не хотел. Ты просто так… ммм… легко со мной говорила, мне и правда захотелось тебя обнять… В благодарность.

Недоразумения – известный спутник твой, Ноа. Чуть переминаясь с ноги на ногу, лишь бы воду выдавить из кроссовок, он продолжал хлюпающую симфонию неловкости, и подумал вдруг: а может, не случайно это все происходит? Может, намеренно себя посрамит? Может какая-то часть его остро нуждается в той самой оплеухе, в том, чтобы стоять сейчас туповато и чавкать обувью, оправдываться и краснеть? Или это судьба такая: истинные ведь существуют, вдруг и предназначение – тоже есть у каждого? А вот и его – вечно утопать в неоднозначности. Если так, то грустно это, несправедливо слишком.

– Могу я как-нибудь загладить свою вину? – в замешательстве сомневаться не приходилось, белесые брови виновато сошлись у переносицы, сложили оправдательную гармошку в виде морщинок. Но был ли этот поступок настолько же наивным, насколько он пытался его продать?

Отредактировано Noa Minh Marlow (06-05-2026 13:10:35)

Пару секунд двое напряженно стреляли взглядами друг в друга, не хватало только музыки из какого-нибудь фильма с Клинтом Иствудом. Ноа гадал, что же произойдет дальше, а девушка, видать, замышляла неладное. Он это понял по ухмылке, что появилась аккурат перед марш-броском, – иначе не назовешь, – этой юной бестии. Все, что успел юноша, – это дернуться и прижать руки к туловищу, точно консервная банка, которую сдавили перед тем, как кинуть в мусорку. После случившегося не готов он был морально к тому, чтобы соревноваться в стремительности с этой особой и как-то противиться судьбе: в мусорку значит в мусорку... Даже захотев избежать участи, вряд ли преуспел бы. Окажись он и правда на Диком Западе – сдох бы на первой же дуэли, так сильно его нервная система не любила перестраиваться.

И вот они уже летят прямиком в воду, которую он старательно вытаптывал из кросовок минуту назад, которой даже перья побрезговал мочить сильно раньше, а тут: всплеск, бултых, и он падает спиной в мутную отмель и бесстыдно намокает, пачкает форму, волосы, лицо тиной. А тело девчушки-коротышки, что чуть прежде взяло приличный разгон, ощутимо приземляется на парня, своим весом выталкивает последний воздух из грудины.

Осталось только захлебнуться водицей, вот это была бы смерть! Вполне достойная премии Дарвина. Почему-то Ноа всегда казалось, что именно вода станет его спутником, его персональным Хароном, который сперва заключит в свои тесные объятия, заберется в легкие, оближет все там своим обжигающим дыханием и унесет на глубину, укачивая на волнах, в конце концов переправит на ту сторону, откуда, как оказалось, начинают заново. Но нет, пожалуй, не сегодня. Ему, потом уже синюшному, вздутому и подъеденному планктоном конечно будет все равно, что напишут в газете, но тому Ноа, по-прежнему дышащему и живому, жутко не хотелось представлять, что снова мелькнет в СМИ и именно так подчеркнет свое имя напоследок.

Пришлось подняться на локти и вынырнуть из-под глади. Лицо тут же обдало свежим ветерком и стянуло холодом. Какое-то время он еще откашливался от водицы, пока вновь не встретился с лицом барышни. И тогда кашель как-то незаметно даже для него перешел сначала в несмелые нервные смешки, – его подстегивала естественная судорога тела, которое пыталось согреться, – а затем и вовсе разошелся, стал громким, раскатистым, искренним. Получились тоже, своего рода, объятия, такие же наглые в своей манере, незнакомка удачно огорошила в ответ.

Когда хохот улегся в грудине, Ноа поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей подняться:
– Я Ноа. Вставай скорее, а то простудишься.

– Вэланна… – как-то туповато повторил он, снимая кроссовок. Повернул подошвой вверх – и вода комично полилась на землю, прямо как в мультиках, точно половина всего болота собралась и осела в обуви, а теперь возвращается обратно. – Вэланна… А как сокращать? Вэл? Анна?

Не успел покромсать имя во рту, чтобы привыкнуть, как пришлось знакомиться с новой дамой. Дамой-лягушкой. И как она умудрилась зацепиться за кромку пиджака своей лапой? Теперь недовольно пятилась в попытке найти точку опоры. Кинув небрежно мокрый кроссовок на берег, Ноа взял ее второй рукой и повертел-покрутил перед собой. И у нее глаза такие внимательные, выпученные, желтоватые, смотрят в ответ недовольно. Тоже, наверное, изучает опасливо этих  противных двуногих, что не преминули потревожить ее важное уединение.

– И что ты тут забыла? – уже чуть тише вопрошает он, а в ответ получает всего лишь недовольный лягушачий квак. Слава богу, не фамильяр, план конфузов на сегодня и без того оказался перевыполнен. – Тебе давно пора улепетывать в спячку, иначе замерзнешь. Вроде это лягушка-крикунья, видишь, тело такое коричневатое, а голова вытянутая, зеленая.

С ней в руках и в одном хлюпающем кроссовке он прошел пару метров, чтобы выпустить глупое земноводное в сухие кусты. Пускай идет и ищет место для зимовки. В ноябре, когда температура упадет еще на пару градусов, будет поздно суетиться, впадет в свой анабиоз, и если не нашла себе укромного уголка, станет пищей для какой-нибудь прозорливой цапли или выдры.

А Вэланне весело, как будто и не мерзнет вовсе. В этой девчонке огня хватит на двоих, в противном случае неясно, что же так топит и бодрит ее изнутри, всю мокрую, да еще в такую температуру. Не иначе, как внутренняя печка, та самая, что рождает неуемное любопытство и ведет подальше от общежития, к прудам, та самая, что подкидывает разуму идею – броситься на незнакомого парня и отомстить, окатив водой, и наверняка та самая, что согревает сейчас своим нравом – беспокойным, буйным, жизнерадостным. Такой печки у Марлоу не было. Поэтому он вновь, постукивая зубами, выплескивал вторую половину болота из другого кроссовка, выжимал пальцами кромку брюк, как мог, а потом снял пиджак и скрутил уже его, чтобы убрать лишний вес с плеч. Он и рубашку бы снял и отжал, но холодно, блин, да и в контексте произошедшего... мало ли, как девушка это воспримет. Не хотелось оказаться вновь опрокинутым в воду. Оставалось только дрожать, ежиться и сбивать чечеткой эмаль с кромки зубов.

– Ты первогодка? – он спрашивал откуда-то из-за высоких зарослей, пока подбирал сухие остатки своей человечности: рюкзак, блокнот и… термос. Одеревеневшие пальцы суетливо открутили крышку и наполнили ее еще теплым зеленым чаем. Он уже хотел было выпить, но решил сперва поделиться, а потому вынырнул обратно из-за кустов. – Держи, еще теплый. Без сахара, правда, но если не обращать внимания… – подумал, что говорит слишком много, оправдывается без повода, – ай, ладно, чтобы немного согреться он подойдет.

Отредактировано Noa Minh Marlow (19-05-2026 21:05:31)

– Ну извини, – промямлил Ноа, обдумывая предложение выжать и рубашку, – это ведь не я задумал искупаться в дай бог 50 градусов по Фаренгейту. Нашла еще с кем сравнить… Чихуахуа, блин.

Не нравились ему такие маленькие собаки. Одно неосторожное движение, и все, можно попрощаться с животинкой. А осторожным он себя даже с натяжкой назвать не смог бы, потому и не рвался общаться с такими мелкими породами. Только вот с Бибой и правда хотел познакомиться, еще летом, когда Феликс предлагал. Не из вежливости, не из подковерного желания посмотреть на берлогу холостяка (хоть и это тоже было), а из искреннего желания. Напоминание о неслучившемся задевало внутри и без того зыбкую самооценку, всколыхнуло обиду, прежде мирно спящую под слоями будничных переживаний. Засосало под ложечкой, словно та потянулась в грудине, разминая затекшие конечности, и распрямилась в тоску. Ну вот, а ведь только согрелся изнутри смехом да чужим бунтартством.

Нет, выжимать рубашку он все же не станет, уж больно подозрительно звучало предложение из уст Вэл. Мало ли, что удумала. Дотерпит, донесет влагу до ближайшей раковины, не сахарный ведь, по пути не растает. В Нью-Йорке организм претерпевал да перемалывал вещи похуже холода, но совладать и приструнить естественное сокращение мышц он не мог, подрагивал и правда как хилая собачонка.

Поэтому сейчас, дребезжа зубами, Ноа туповато мялся, ждал своей очереди, сжимая в руках поцарапанный и видавший всякое алюминиевый термос, как будто не знал, куда себя деть в минуту паузы. Тем временем Вэл все продолжала подтверждать догадки. Первогодка, значит. Не мудрено – такую яркую девчонку даже при всей своей обособленности от студенческой жизни он бы заметил. Еще и не ведьмачка, а сестра по уделу – так же, как и он, несет звериное бремя, наверняка потому и не мерзнет.

– Ты что, полярный медведь, что ли? Или может морж? – поддел в ответ на сравнение с чихуахуа, но следом поспешил обрамить реплику улыбкой, которая за него скажет: “да ладно, брось, не обижайся”. Наконец импровизированная кружка возвратилась обратно в руки, чтобы согреть их новой порцией чая, а заодно и внутренности. – Ну ладно, может, песец? Или ласка? Колись, мою форму ведь видела. Все же, ставлю на ласку..

Когда надобность в термосе пропала, Ноа вернул его в рюкзак. Мокрым и стылым рукам заедающая молния не давалась, пришлось закинуть его на спину так – полуоткрытой разверзнутой пастью. Вэл была права, надо отправляться к общежитиям, чтобы не простыть. Не хотелось тащиться в мед.блок по такой ерунде, а уж если болеть – то отлеживаться, пропускать пары. Это в свою очередь не оценит Эмиль, посмотрит косо, сочтет слабостью. С фамильяра же дескать спрос небольшой, телом быть крепким и здоровым, выносливым, а он даже тут не преуспевал. И без того приходилось мириться с ролью второй скрипки, пускай на первую он намерений не имел, но ведь все равно обидно – знать, что судьбой уготовано быть именно что аккомпанементом чужой воли.

– Ладно, давай пойдем, – обронил уже более сухо, вновь погружаясь мыслями в круговерть привычных и прозаичных тяжб, пестованием которых так любо занимался рассудок, когда не был отвлечен чьим-то присутствием. Даже такое, неожиданно-приятное, пусть и неловкое, знакомство – вынуждено было рано или поздно раствориться в этой круговерти.