Академия «Фасги-хилл» не похожа на вузы, которые Гленн посещал в Лондоне или Гилфорде.

Вместо закованных в асфальт улочек и офисных кварталов изумрудные космы древесных крон, густо покрывающих гору Фасги.

К таким видам и за три недели не привыкнешь, а именно столько Гленн Валентайн, шестнадцатилетний британский подросток, пребывает в своём новом учебном заведении.

Он опускает стержень раскрытого зонта на плечо и окидывает взглядом неровный рельеф. Затем небо. Сизые клоки туч вперемешку с голубыми небесными лоскутами. Малахит напитанных влагой деревьев. 

Так непохоже на Лондон.

Лондонский сентябрь — сцена серых тонов в руках скупого антрепренёра, пожалевшего денег на смену декораций.

Родной Гилфорд всего в сорока минутах от центра, там больше деревьев, и влажность выше, так что пульверизатор со средством от плесени всегда под рукой. Лица прохожих в осенний период какие-то особенно бледные, даже с зеленцой. Гленн бы пошутил, что если человек на 60% состоит из воды, то англичанин на остальные сорок из плесени.

И всё равно в Массачусетсе красок больше.

Почти весь сентябрь здесь тепло и сухо. И даже дождик какой-то радостный, бодрый.

Гленн встряхивает зонт от капель и продолжает путь. В университетском кампусе новичку легко заплутать, но он успел выучить расположение основных зданий, так что уверенно идёт к главному корпусу.

Гленн давно откладывает этот визит.

Первые дни в академии он осваивается и знакомится с однокурсниками. Затем приходит понимание: его родной души среди них нет. А дальше — сомнения. Разговоры. Полутёмная комната, освещенная свечами. Огромная «восьмёрка», начерченная мелом.

Гленн не верит, но всё равно делает. По инструкции. Когда связь формируется, побагровевшая от крови нитка ощущается уже не на запястье, а где-то глубже, на уровне груди. Вместе с покалывающим ощущением принятой ответственности.

До сшивки у него был вопрос: «а как это — превращаться?». Превращение оказалось более естественным и простым, чем ожидалось. Будто эта способность дана ему с рождения.

Ожиданий от звероформы нет. Он никогда не ассоциировал себя с каким-нибудь зверем.

Первая эмоция после превращения, как ни странно, — стыд. Ему не по себе от того, что он обнажён, лишён ощущения прилегающей к телу одежды.

На смену стыду приходит паника.  Разогнуться — невозможно. Встать на ноги — тоже.

Гленн осваивается в новом теле постепенно.

Большие мохнатые лапы явно принадлежат дикой кошке. Но какой? В зеркале отражается крупная звериная голова со светлыми баками и небольшой, плотной гривой, слишком короткой для африканского льва.

Суровая, слегка вытянутая морда не напоминает ни одного животного из энциклопедии

И что ему делать? Нужно идти в деканат, чтобы доложить, какой ему достался зверь.

Гленн оттягивает момент, пока до начала учёбы не остаётся порядка десяти дней. Затем всё-таки решается.

Середина дня. В главном корпусе людно. Валентайн оставляет пальто и прогуливается вдоль кабинетов. В его гилфордской школе для учителей была выделена комнатка. Там они могли перевести дух в перерывах между занятиями. А ещё был кабинет директора с «предбанником», в котором сидел секретарь.

От «Фасги» Гленн ожидал чего-то подобного, но в более крупных масштабах. После Гилфорда всё здесь казалось немного too much.

Может, ему просто нужно привыкнуть.

И всё-таки, в просторных коридорах академии он чувствует себя маленьким. Как тогда, когда поступал в школу. Растерянный мальчик в вельветовых штанишках и полосатом свитере.

Теперь он высок, на нём форменная одежда академии, на запястье зачарованный браслет. А смущённый мальчишка никуда не исчез, просто спрятался за удобным вежливым выражением.

Найти кабинет декана удается довольно быстро. Оттуда заманчиво потягивает свежим кофе. Немного постояв перед дверью, Гленн вдыхает поглубже и поправляет галстук. Подносит к двери кулак и стучится. Приоткрывает дверь.

— Извините, можно войти? — уточняет он, и, услышав в ответ будничным тоном произнесённое «входите», шагает внутрь.

В кабинете двое мужчин, но Валентайн смотрит только на одного, в котором узнаёт декана. Они уже встречались, когда первокурсника только зачислили в академию.

— Валентайн, — представляется он и подходит ближе, инициируя рукопожатие. Мистер Берка поднимает голову от бумаг и протягивает руку в ответ. У него живой карий взгляд и темные волоски на тыльной стороне ладони. Пальцы сухие и теплые, а рукопожатие крепкое.

Стоило Гленну отстраниться, как Берка снова погрузился в бумажные дела, слушая Валентайна будто бы сквозь полупрозрачную стенку.

— Я недавно обратился, и не могу понять, в какое именно животное, — от того, что Берка не смотрит, говорить легче, но то и дело подкатывает неловкое чувство, что его не слушают. — Оно выглядит как большая кошка: нечто среднее между львом и пумой; и одновременно ни то, ни другое.

— У этого зверя шире расставлены глаза и сложен он более грубо. У него есть зачатки гривы. Шкура какого-то непонятного землистого оттенка. Если бы вы прошлись взглядом по энциклопедии, а потом взглянули на него, вам бы пришла мысль: «с ним что-то не так».

Берка чему-то улыбается, а потом отъезжает на своём офисном кресле к шкафу, да так резко, что едва не заставляет Валентайна вздрогнуть. «Гонщик формулы-1, черт побери».

— BBC анонсировали третий сезон Prehistoric Planet, — произносит Берка, обращаясь не только к Гленну, но и к мужчине в глубине кабинета. Почему-то Валентайн сразу это понял.

— Жаль выйдет только через год. Так бы посмотрели на досуге. Думаю, корни у нашего кейса из той эпохи растут.

Найдя необходимую папку, Берка отъезжает обратно к своему столу, вновь пугая Валентайна этим резким движением. В папке личное дело Гленна. Берка отдаёт документы студенту и указывает в ту сторону, где сидит незнакомый мужчина.

— Обратись к мистеру Винтерхальтеру. Он в таком лучше разбирается.

— Как там говорят на английском? «He deserves the halter», — Берка улыбается; улыбка у него острая и лёгкая. — Шучу. Читал что-то из поэзии. Запомнилось.

Гленн удивляется тому, как метко Берка попал в него своей шуткой, и невольно улыбается в ответ. Это немного подбадривает.

Забрав своё дело, он подходит к Винтерхальтеру и кладёт папку на стол перед ним.

Винтерхальтер не забывает о шаблоне вежливости, чем привлекает студента сблизиться. Когда тебе жмут руку, это всегда означает некоторую степень принятия.

Но рукопожатие Винтерхальтера не такое, как у Берки. Если декан обхватил его руку и встряхнул энергично, то этот незнакомец взял его пальцы в свои почти оценивающе.

Только подойдя ближе, Гленн понял, что этот мужчина внушительного роста, и руки у него соответствующего размера. Ему не так часто приходилось чувствовать, что кто-то сжимает его ладонь почти целиком.

Почему-то это укололо. Несильно, но ощутимо. Валентайн нахмурился и, прежде чем отпустить руку Винтерхальтера, сжал её сильнее.

— Я вас тоже не видел, — сдержанно ответил он, приглядываясь к светлым волосам Мстислава и следам щетины на подбородке. — Зачем нужна эта диагностика, если меня уже зачислили?

Он почти поверил улыбке психолога, но фраза на чужом языке испортила впечатление. В грубых нотках угадывается немецкий. Но Гленн не способен разобрать ни слова.

«А Винтерхальтер это прекрасно понимает. И хочет поставить себя выше меня с первых минут нашего знакомства»

Ему нечего противопоставить. Гленн не знает языков, кроме родного. А может, стоило бы выучить. Ради такого момента. Чтобы обратиться к Берке... скажем, на хинди? И посмотреть, как у его коллеги глаза на лоб полезут.

Когда Мстислав возвращает внимание к нему (в общем-то, пара мгновений), вопросы начинают вылетать один за другим  — короткие, точные. Спокойная уверенность в голосе Винтерхальтера приводит Гленна в растерянность. Он и вправду должен был проверить, умеет ли плавать, прежде чем приходить в деканат?

— Не взвешивал и не замерял, — отвечает честно, оглядываясь — нет ли в комнате весов для крупного скота? Или как ещё измерить трехсоткилограммового зверя?

— Не рычал, не лазал и не плавал.
Гленн сжимает одну руку в другой, разминая пальцы. Его нервирует, что оба — и Берка, и Винтерхальтер, не продолжают соблюдать привычных шаблонов. Не предлагают ему сесть. Может быть, заварить кофе. Но с другой стороны, и он пришел к ним не с шаблонной просьбой.

— Не подумайте, что не хотел, — Валентайн решает высказать слово в свою защиту. — Я превратился не так уж и давно, и поначалу даже на ногах едва стоял. Пришлось учиться ходить на четырех лапах. И запахи били в нос так, что я едва мог сфокусировать взгляд.

Вот уж честно, ни до превращения, ни после, Гленн не хотел знать, чем и как занимаются новички в соседней комнате за закрытой дверью. Лев способен учуять запахи на расстоянии километров. Стоит ли говорить, что в звероформе их становилось слишком много? Чужих, липнущих к нёбу, навязчивых.

Хотя и к такому потихоньку привыкаешь. Гленн уже не морщится, как раньше. И начинает понимать, что нейроны львиного мозга перерабатывают полученные запахи гораздо быстрее, чем смог бы человек. Перерабатывают — и отпускают лишнюю информацию.

— Давайте я просто превращусь? Вы можете сделать фото. У меня их всё равно нет. Или замерить... здесь есть рулетка?

Напирать он не торопится. Это не его территория.

Декан выражает согласие, и Валентайн кивает в ответ. Сдвинув несколько кресел в сторону, он становится на освободившееся место и опускается на пол. В позу бегуна перед стартом забега, или нечто схожее.

Изменения происходят не мгновенно, так что Винтерхальтер с Беркой могут пронаблюдать, как человеческие черты искажаются и ломаются, сменяясь звериными. Из мощных челюстей пробиваются большие и сильные клыки.

Хвост зверя неуверенно обвивается вокруг задней лапы. Несмотря на внушительные габариты и устрашающий вид, он чувствует себя не в своей тарелке. Запахи и звуки накатывают ураганом, в первые секунды действуя на него как внезапно услышанный крик.

Из груди льва доносится нарастающее рокотание. Он делает пару неловких шагов и с глухим ударом врезается мордой в стол, сдвигая его с места и вминая столешницу в живот сидящего за ней Мстислава.

Отредактировано Glenn Valentine (21-04-2026 20:45:17)

— Зачем нужна эта диагностика, если меня уже зачислили?
Действительно. Винтерхальтер подбросил бы монетку и поставил на орел, что парниша что-то понял, а на решку — что это просто юношеская спесь, желание оспорить авторитеты. Одним словом, обыкновенное невежество, которое можно принять за нечто большее и особенное. Пирит, привлекший внимание лихорадящего своим блеском.
— А как ты сам думаешь?
Мстислав не любит гадать. Когда-то он прочитает Гленна по нескольким заполненным бланкам, выявит его уровень интеллекта, способностей, особенности характера и ценности, но пока — один вопрос, который может помочь сделать прогноз. Многие студенты не стоят даже этого вопроса.
Валентайн чувствует, как его раскладывают на параметры, проверяют на подлинность и выявляют пробу, как у драгоценного металла. Ему это не нравится. Мстислав чувствует его раздражение, ощущение недооцененности. Ему еще не сказали, что ему придется принести солнце с пика Джомолунгмы.
И Никодим горячится. Уже зовет его "Хальтером-младшим", в то время как Винтерхальтер все еще хочет взять его на зуб и проверить, останутся ли отметины.
— Na gut. Falls du Recht haben solltest.
Валентайн еще не знает, а его уже разыгрывают на бутылку дорогого виски. Превращают в часть взрослых игр, на которые он, определенно, не подписывался. Может, когда-то он сам повзрослеет и будет ставить The Macallan на голову какого-то студента. Все-таки свой титул придется оправдывать.

Пока в глазах Гленна не хватает исследовательской нотки. Он отстраненно и растерянно отвечает, что так до сих пор ничего и не проверил. В этот момент Мстиславу хочется взяться за сигарету и сказать, что хотеть "знать" недостаточно, что нужно испытывать голод и зуд, толкающий лезть в самые узкие пещеры и прыгать с отвесных скал в разинутую пасть безвременья, зная, что каждый такой прыжок может быть последним. Балансировать на грани безумия и рациональности. И не позволить себе оступиться и соскользнуть с этого лезвия ножа.

Гленн сам расчищает площадку. Раздвигает стулья. Опускается на пол. И дает своей коже затрещать от мучительного для организма обращения. Его масса увеличивается. Из потока формируются новые мышцы, новые связи, новое ДНК. Мстислав пытается всмотреться в то, как из Homo sapience рождается доисторический зверь. У него, очевидно, кошачье сложение. И грязно-бурая шерсть. Нечто между пумой и львом. Между тигром и львом. "Тигролев", — вспыхивает в памяти незамысловатое название, а потом — Мстислав не без греха вспоминает про размеры мозгов современных львов — в него врезается столешница, прямо острым углом впиваясь в его живот.
— Scheiße, — грубо ругнулся Винтерхальтер и шумно выдохнул через нос. "Терпи. Терпи, иначе будут смеяться". Несмотря на пульсирующую боль, он заставляет себя выпрямиться и разгладить черты лица.
— Кха, машину бы я тебе не доверил, — говорит он с шуткой и подступает к шерстяному комку, уже облюбованному Беркой. И давно у тебя любовь к большим кошкам, мой друг?
Он кивает в ответ на наблюдение, сделанное фамильяром. Мысленно относит пришельца к эпохе оледенения. Обхватывает его морду. И всматривается в кажущиеся немного несуразными для нынешних времен черты. Перед тобой большой кот. Точно большой кот. Но что-то с ним не так. Его морда кажется слишком вытянутой, грива — слишком жидкой. Эффект когнитивного диссонанса на лицо.
Он отступает. Дает Никодиму сделать пару снимков. Косится на него, когда понимает: "Ага, он сейчас свинтит на свидание со своими бумажками". Как обычно. Взрослая бюрократическая жизнь, убивающая тягу к приключениям.
Усмехается.
— А тебе разве неинтересно узнать, кто перед нами?
Мстислав подходит к коту ближе. Боль уже почти утихла, да и Валентайна он не боится. Тигролев — лишь шкура, натянутая на человека, оболочка, что рассеется и не оставит следов, не давая и шанса на возрождение доисторического вида. Винтерхальтер опускается перед ним на колени. Берет лапу, заставляет оторвать ее от пола. Надавливает на подушечки, заставляя высунуть острые когти.
Они у Гленна еще совсем котяческие. Ни капли не затупленные. И подушечки еще мягкие, не истоптанные. Когда-то и у Никодима были аккуратные подростковые рожки...
— Пофилософствуй со мной напоследок. Как думаешь, он заслуживает рыбу или удочку? — поднимаясь, спрашивает ведьмак и, отряхнув руки, косится на своего фамильяра. Нет, бессмысленно заставлять Гленна лазать по деревьям и прыгать в воду, бессмысленно просить его рычать (хоть и по рокоту уже ясен ответ). Здесь без рулетки и без измерений размеров костей не обойтись. Здесь надо копать глубже, пробиваться сквозь материнскую породу...

Ну, ладно. Если подумать, диагностика... вполне может иметь смысл.
- Чтобы убедиться, что я не превращусь в льва и не перегрызу кучу людей, как только меня выпустят из академии?
А ведь среди студентов определенно найдутся те, кто готов использовать способности на своё усмотрение. И не обязательно в благих целях. И не обязательно Валентайн не окажется одним из них.

Что же. Пусть диагностирует.

Больно. Лев поднимает лапу и потирает переносицу. Эта зверюга живая. Дышит, чувствует боль. Не просто шкура поверх человечьей. Чьё-то трехсоткилограммовое тело, уместившее внутри себя шестнадцатилетнего Гленна Валентайна. И это тело не хочет принимать неуверенного подростка в качестве хозяина. Валентайн его понимает - ему бы тоже не захотелось, чтобы его движениями управляла какая-нибудь мышь.

Он хочет извиниться перед Мстиславом, но изо рта не получается вытянуть ни членораздельного звука - связки на то не рассчитаны. Только какое-то урчание и рокотание. "А-уу, а-уу", - вполне красноречиво, впрочем. И даже виновато. 

Декан выходит откуда-то сзади и фотографирует. Лев щурится - вспышку можно было и выключить. Позволяет коснуться себя, хотя и без удовольствия. Сложно отбросить ощущение, что он какая-то скотина в контактном зоопарке.

Винтерхальтер встаёт с дивана, и неожиданно оказывается высоченным. Пока он сидел, это было не так очевидно, но в полный рост даже с точки зрения гигантского доисторического зверя выглядел внушительно. Пожалуй, не меньше двух метров роста. Он подходит вплотную и хватает Валентайна за морду. Тот морщит нос и пятится назад, но Берка сзади хлопает его по ляжке, чтобы не завалился задом на стол, и студенту приходится остановиться.

Серо-голубые глаза смотрят на сжимающего морду Винтерхальтера непокорно и почти злобно. Валентайн так не умеет - у него взгляд отстраненный, мутный, как у дохлой рыбы. А вот глаза льва с расширенными зрачками неожиданно умеют выражать угрозу одним своим взором. Они отражают в себе щетинистое лицо Мстислава, как два оледеневших озера. Над озером падают градины доисторической злобы, с грохотом разбиваясь о его поверхность, но не проламывая лёд.

Но Валентайн этого не знает. Не может взглянуть на себя со стороны. Может, потом получится. На снимке Берки. Но там он увидит подослепшего от вспышки кота, а не свирепого праймала, неотрывно смотрящего в глаза Винтерхальтера.

Мстислав опускается, чтобы ощупать лапу зверя, и Валентайн вновь с неохотой поддаётся. Впрочем, он легко отвлекается на слова Берки. "Ведём отсчёт от эпохи плейстоцена". Может, что-то такое рассказывали на уроках биологии. Или истории. А Гленн уже и позабыл.

Человек разумный появился в ледниковый период. Пока маленький человечек грелся в пещере у огня, где-то у бока огромной кошки дремал котёнок, который в будущем сразится с человеком за превосходство. И проиграет.

Лев опускает морду и вместе с Винтерхальтером разглядывает свои когти. Потом - макушку Винтерхальтера, высматривая лысину. И даже выдыхает огромными ноздрями поток воздуха, но "парик" не сдувает.

Декан щёлкает по клавиатуре - каждый щелчок противно втыкается гвоздиком в чувствительные львиные уши. Удивительно, сколько всяких лишних звуков животные терпят или игнорируют. Дело привычки, наверное? Но мозг-то у Валентайна всё ещё человеческий, и он не привык обрабатывать такой поток сенсорной информации.

Забрав у Винтерхальтера свою лапу, лев отступает и превращается обратно в человека. Обратное обращение происходит быстрее, и кажется, даётся Гленну не так аккуратно. В конце он даже шлёпается на пол и болезненно потирает голову. Галстук от зачарованной формы висит теперь криво. Пушистые светлые волосы подростка растрёпаны.

- Вы только не говорите, будто меня здесь нет. Как мне определить, что это за животное? Может, у академии есть какой-нибудь, ну... консультант? Археолог? Специалист по редким видам?

Он поднимается, помогая себе рукой, и замечает на столе декана листочек с досье кого-то из студентов. Вспоминает то, чего ещё не успел сказать. Подходит ближе, немного пошатываясь после обращения.

- Я ещё не нашёл истинного, - морщится, но всё-таки признаётся, как в чём-то позорном. - Мы прошли ритуал с однокурсником. Его зовут Томаш Вейл. Ведьмак-менталист. Что-то там... с эмоциями. Ну, вы лучше знаете.

Не самый приветливый парень этот Томаш Вейл. Однако выглядел так, будто выиграл в лотерею, когда Валентайн вместо хомячка превратился в громадную зверюгу. Ну да не важно, они вроде ладят. Более-менее. Терпеть ворчание Вейла не так-то и сложно, когда знаешь, что это просто выхлоп его дурацкого характера, а не что-то серьёзное.

Отведя взгляд, замечает кофе-машину, и понимает, что наконец-то чувствует себя достаточно уверенным в компании этих двоих взрослых, чтобы подать голос.

- Можно мне чашку кофе?

И звучит даже требовательно.

Отредактировано Glenn Valentine (20-06-2026 01:26:15)