Эффект прожектора — тебе кажется, что за тобой непрестанно наблюдают, цепляются взглядами, ищут недостатки — на самом деле всем плевать.
Плевать ли?

Адриан пережевывает свои мысли снова и снова, глотает слюну, смешанную с горечью ароматизатора "ушная сера": не повезло, из двух бобов Jelly Belly он, конечно же, выбрал наихудший. Было бы лучше, если бы это была "груша": сладость, наполняющая рот и окрашивающая сцены в голове в более мягкие тона. Но вместо этого лишь отвращение. Зудящее и едкое. Похожее на аллергический приступ, едва не приводящий к асфиксии.

Это... неправильно. Это не должно быть так. И все равно, чем больше Адриан задумывается, тем горче становится на языке. Каждый раз, когда взгляд касается лица Кароля Кавински, он вспоминает негромкие разговоры, руку, скользящую вдоль позвоночника. Поцелуй. Внутри все скручивает. Фантазия дорисовывает продолжение: выгнутая спина, срывающийся с тонких губ стон. Неприличные фразы, наполняющие звенящую тишину библиотеки.
Это отвлекает. Адриан жмурится и утопает в бумагах, заглушает их шелестом образы, плывущие в голове. Он не хочет об этом думать. Но воспоминания слишком свежи. Они накладываются на голос Кароля, докладывающего о последних новостях, и от этого становится особенно тошно. Хочется уткнуться носом в предплечья и тихо застонать, заглушить чужие интонации. Но нужно держать себя ровно.

— Адриан, тебе есть, что добавить?
Он ловит на себе взгляд преподавателя. Качает головой. Собирает документы и многозначительно отбивает их по столу, придавая им ровный вид.
— Нет, профессор.

В конце концов, эта неделя выдалась достаточно спокойной. Почему бы не выдохнуть и не подумать о том, чтобы выйти на прогулку, прежде чем наступит канун Хэллоуина и Дисциплинарный Комитет впадет в массовую истерию? Кто-то будет пить алкоголь в общежитии, а то и в классах, кто-то обязательно стащит зелья из лаборатории. Кто-то предпочтет соитие в большом зале.
Столько историй. Почему бы не подумать о надвигающемся конце света и не попытаться насладиться хотя бы немногим, что осталось до него? В конце концов, и последние капли колы тоже сладки.

В висках гудит. Адриан ставит небольшую и аккуратную подпись, прежде чем разложить листы по стопкам.

И почему только он не может? Сомнение, рожденное с первым косым взглядом, зреет в нем, как раковая опухоль, и вот неверный шаг — он закашливается, прикрывает рот, на ладони остаются капли слизи с черными прожилками.

И почему только он не может...
вдохнуть?

Немногочисленные вещи механически укладываются в разинутую пасть портфеля — щелчок: Адриан закрывает его и выпрямляется. Кабинет постепенно пустеет. Преподаватель оставляет ключ, говорит занести его на вахту. Поляк смиренно кивает. Он не так давно здесь, но уже привык к этому небольшому распорядку: прийти заранее, чтобы открыть кабинет, потом закрыть его, когда все закончится. Он даже выучил рельеф ключа. Столько раз вертел его в руках. И сейчас снова сжал в пальцах, ощущая, как зубчики врезаются в подушечку.
Еще пара лиц покидает кабинет.
Адриан бросает взгляд на заканчивающего собирать свои вещи Кароля. Столько вопросов.
Выдыхает.
Делает шаг.
— Не знаю, в курсе ли ты, но за нарушение общественного порядка можно лишиться своего поста, пане Кавински.
Его голос звучит спокойно, но взгляд с прохладой исследует лицо коллеги. Будто ищет слабые места, точки спайности, удара по которым будет достаточно, чтобы разбить чужую маску и лишить обладателя спокойствия. В голове крутятся винтики. Жужжат.
Пальцы сжимают деревянную спинку стула, голова клонится чуть вбок.
— Считай это советом доброжелателя.
Для доброжелателя у Адриана, впрочем, нет достаточно вежливой улыбки или теплого взгляда. Натянутая тетива, а мишень — где-то промеж глазниц напротив.

Реакция "бей или беги". Одно из ее проявлений — ступор. Кароль замирает, не доведя свое действие до завершение, и это выдает его сразу: пока перед голубыми глазами проносится вся жизнь и все ошибки, внутренний полиграф уже фиксирует изменение в сердцебиении, давлении сосудов и работе потовых желез. Перепад высот — Кавински попадается на крючок — глаза Арье вздрагивают, выдавая легкий прищур.
"Что ты скрываешь?" — нехорошее подозрение, что репутация коллеги чиста лишь на первый взгляд. Стоит сорвать вуаль — под ней обязательно что-то обнаружится. Запусти руки поглубже и найдешь и смытые в унитаз наркотики, и подозрительные куски мяса, спрятанные в морозильник.
Но вторым Зодиаком ему не стать.

Взгляд бирюзовых глаз буквально буравит небесно-голубую радужку Кароля. В голове роятся вопросы, которые угрожают превратить их небольшой "почти дружеский" разговор в допрос. Червяк сомнения, шепот на границе сознания — сколько он увидит, если внимательно отсмотрит записи с камер?
Затянувшегося молчания достаточно, чтобы дорисовать ряд непрезентабельных картин и испортить себе не только настроение, но и всякое впечатление. Как фокус с платками из шляпы волшебника — ты тянешь один, а за ним идет второй, третий, четвертый, пятый...

Уже не остановиться.

Адриан — нависшая каменная горгулья, которая не дает отвести взгляд и спрятаться. Он разбирает Кароля по ниткам и не верит ни его спокойным интонациям, ни его дружелюбной улыбке, ни уж тем более — словам. Он близок к тому, чтобы оборвать Кавински, пришпилить его к собственному стулу, как пришпиливают иголками насекомое.
"Почему ты скрываешь что-то?"
Арье сомневается, что Кароль ничего не понимает. Сомневается, что не догадывается. И все-таки...

— Все-таки мы товарищи. Должны друг другу помогать.
Широкая наивная улыбка. Адриан переводит взгляд на нее, возвращает к глазам. Словно сканирует детали. Потом анализ. Синтез. Результат.
За металлическим фасадом пробивается что-то, что делает его человеком — Арье незаметно для себя слегка усмехается. Но в этом кривоватом изгибе губ нет ни капли веселья. Лишь затаенное сожаление и прогорклый яд, смешанный с привкусом озона.
— Электро-судорожная терапия не помогает от этого порока, пане Кавински.
В голосе — под поверхностью спокойствия и печаль, и снисхождение, и угольки погасшей надежды. Пальцы сжимают оставленные ключи. Эти ключи — своеобразный гарант власти над ситуацией.
Он выдерживает паузу.  Ждет, что Кароль сам все поймет? В конце концов не дожидается и продолжает, надавливая металлическими зубчиками на подушечку пальца.
— Я не интересуюсь всем, что ты делаешь, — произносит он. — У меня нет ни времени, ни желания следить за каждым твоим шагом.
Спустя секунду добавляет:
— И мне все равно, какой грязью вы с паном Миллером занимаетесь в своей комнате.
Во всем, что он говорит, флер лжи. Напряжение лицевых мышц выдаёт желание сморщиться.
— За такие согрешения вас накажет Господь, не я.
Он прикрывает глаза. Не моргает, слабо клонит голову вбок. Даёт Каролю время осознать, переварить услышанное. Отслеживает хотя бы мимолетный проблеск сожаления на его лице. Малейшее подергивание уголков рта.
Зубчики вдавливаются сильнее. До тупой пульсирующей боли.
— Меня интересует то лишь с позиции соблюдения дисциплины и правил. В том числе правил библиотеки.
Круг сужается до одного конкретного случая.
Арье убеждает себя, что ему не нужны остальные. Не сейчас.
Пальцы немеют — Адриан обратит внимание лишь тогда, когда отпустит ключ и обнаружит, что на коже от него остались вдавления.
— Почему ты лжешь мне, Кароль?
Наконец подаётся назад и скрещивает руки на груди.
— Не заставляй меня думать о тебе хуже, чем ты есть.
"В конце концов, если бы я хотел,  то обсудил бы это не с тобой", — уже за сжатыми зубами. Кароль ему нравится. По-своему. Своей прилежностью, умением улыбаться, польскими корнями и от рождения светлыми волосами — всем тем, что их, вроде, сближает, а, вроде, и отличает.

—Это сомнительное, но все еще лечение. А не наказание.

Адриан медленно склоняет голову вбок, вскидывает бровь. Пара мгновений. Главное не выдать, как в голове мысли рассыпаются миллиардами осколков, прежде чем с языка сорвется:
— Именно поэтому это порок, а не болезнь, — холодно и неприязненно бросает Елита-Лихтенберг. С трудом сдерживается, чтобы не поежиться.
Он бы многое отдал за то, чтобы это было "болезнью". Чтобы он мог взглянуть врачу в глаза и получить направление на терапию. На уколы. На что угодно. Даже на электро-судорожную. Он бы позволил переломать себе кости, и, если бы это помогло, он бы толкнул на этот путь других с безусловной уверенностью, что нащупал истинную тропу для каждого.
"Всего одна таблетка..."
"Всего десять уколов..."
"Всего один месяц..."
Лживая реклама, которая звенит в ушах, которая говорит: "Позвоните сейчас, и получите второй в подарок!" Подобно сколопендре, влезает в ушные раковины, через них — в мозг, заставляет его плавиться. Сколько несчастных домохозяек он видел, уперевшимися глазами в черный ящик телевизора?
Нисколько, Адриан, это лишь дурные фантазии.
Точно ли нисколько? Одну? Отчаянно кличущую по кричащим вкладкам в интернете и собирающую вирус за вирусом, пока не возникнет потребность объясняться перед отцом — откуда их столько взялось. Даже сказать, что схватил их на порно-сайтах не так стыдно. Но Адриан молчит. Потому что это отчасти правда. Но то часть правды, о которой Габришу Вальдемару Елите лучше не знать.
А пока в голове он отстукивает невидимые клавиши и вбивает невнятный шифр, мир трещит и ломается на кусочки.
Арье давит пальцами на глаза.
— Даже не друзья? — задает он риторическое уточнение. Его раздражает то, как петляет Кароль. Петляет и оставляет все больше следов. Только сбивает.
— И всем «не-друзьям» ты позволяешь... подобное?
Когда он отнимает пальцы, мир перед глазами плывет кругами. Вот круг обхватывает голову Кавински. Вот поменьше сжимает ее в обруче.
У Кароля аккуратные заостренные черты лица, в чем-то даже андрогинные. Он бы хорошо залетел на вебкам, если бы захотел. Он бы мог пользоваться большой популярностью в кругах, о которых лучше и не думать.
Но Кавински — член дисциплинарной комиссии. Хороший ученик. Почти во всем – пример для подражания. От этой противоречивости и скрипят, крошатся зубы.
Адриан чувствует потребность взяться за белизну. Залить ей тело Кароля, его душу, и тереть, пока не выскребет все темные пятна с гепардовой шкуры.

— Хочешь сказать, этот разговор будет уместен, когда тебя поймают за чем-то большим? — огрызнулся Адриан.
Всем своим видом третьекурсник показывал желание как можно быстрее подняться с места и выйти за дверь. Ведьмак навис прямо перед ним, не давая даже без проблем встать. Кажется, дай ему больше прав, он привязал бы Кароля к стулу и устроил допрос с пристрастием.
— Doskonale o tym wiesz, — Адриану не нужно быть экстрасенсом, влезать в чужие мысли, чтобы осознать, что поляк все прекрасно осознает. В его глазах те же искры загнанного в старый шкаф зверя, с которыми Арье сталкивается, когда смотрит в собственное отражение.
— Ta rozmowa jest bardziej na miejscu niż kiedykolwiek. Lepiej zakończyć to teraz, niż wtedy, gdy zniszczysz swoją reputację i reputację całej komisji, — цедит он.

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (11-06-2026 21:02:44)

Их последний разговор кончился "ничем": хлопнула дверь, и ни одна из сторон не поняла язык другой, затаив друг по отношению к другу глубокое внутреннее напряжение. Они больше не поднимали этот вопрос, и с какой-то долей облегчения Адриан подумал, что, наверное, несмотря на внешний протест, Кароль прислушался. Все было чисто. И спокойно. Жизнь вернулась на круги своя, и, казалось, теперь-то все должно было наладиться.
Но от внимания Арье не укрылись избегание и колючее неприятие, которые источал Кароль, едва только столкнувшись со своим сородичем. И на пути смирения Адриану пришлось бы пройти все пять стадий принятия неизбежного. Он уже почти перешел от "гнева" к "торгу", когда пришёл злосчастный Хэллоуин, а после него и поездка в Бостон — шестьдесят пять километров, которые окунули поляка в тошнотворное ощущение бессилия и ужаса от того, как неожиданно и больно прошлое сжало его шею и сдавило, перекрывая доступ к кислороду.
Торг был весьма кстати, когда гордость — шаткая конструкция, через которую постоянно приходится переступать, чтобы что-то изменить.  Собственная слабость толкает искать "костыли", и Адриан недели две так точно с надеждой косится на Кароля после заседаний, и каждый раз не успевает поймать — гепард уходит быстрее, не оставляя ему и шанса. И тогда движение продолжается "депрессией" и "молчаливым принятием".
Новая действительность пахла озоном во время совместных собраний, она была колкой и тяжёлой, и все-таки она быстро начинала отходить на второй план. У Арье были свои проблемы, с которыми справляться ему приходилось в одиночку, и свои демоны, которые присасывались к его слабым местам и мешали сомкнуть глаза перед сном.
Мысли путались. Рассыпались. Покрывались слоем черного налета расползающейся под кожей болезни.

Будет честно признаться, он не умел "принимать", и это медленно выскабливало его изнутри. А в пустоты заливалось что-то новое. Или просто что-то, чему Арье совсем не хотел бы давать название.

И этот кадр. Этот дурацкий кадр. Адриан на мгновение перестал дышать, но быстро пролистнул его и заставил себя собраться, чтобы не выдать то, как дрогнули его пальцы и как тело прошиб холодный озноб.
Ошибка. Это была критическая ошибка.
Но поляк не оглянулся, чтобы проверить, заметил ли кто ее: отчего-то показалось, что так он лишь более выдаст себя.

Главное — вести себя нормально. Так, будто бы ничего не произошло. Будто на экране не промелькнул кадр с обнажённым торсом Валентайна, будто этого просто не существовало — этого не могло существовать, не должно было, не в той разрушающейся реальности из спичек, которую Адриан раз за разом переклеивал.

И собрание прошло спокойно. Арье старательно держал эмоции в узде и не позволял себе новых ошибок. Он, как робот, из раза в раз просчитывал интонации и слова, обдумывал каждый шаг. Еще не идеально. Но достаточно хорошо для того, кто еще год назад валялся на заснеженной улице Явора.

Кабинет опустел.

Адриан привык оставаться здесь последним, стирать пыль, проверять растения, составлять список покупок, которые нужно будет совершить к следующему разу. Он почти убедил себя, что обошлось. Даже не заметил Кароля, когда тот, неожиданно, подходит к нему первый.
Дернулся.
«Świetnie. Teraz w końcu jesteś gotowy, żeby ze mną porozmawiać, panie „Jestem zajęty”», — проносится в голове раздраженная мысль, и Арье оборачивается к собеседнику через плечо, смеряя его холодным взглядом. Ему мстительно хочется отмахнуться, сказать: "Прости, у меня дела", — и выйти в дверь, оставляя Кавински со своими вопросами. С мелочной обидой, которую он держал на цепи и из-за которой он тихо выдохнул, будто бы пытаясь тем ее остудить.
— Слушаю, — хмуро отозвался Адриан и окончательно повернулся к Каролю. Он скрестил руки на груди, сверля его взглядом.
И Арье куда проще бы ответил на какую-то дурацкую просьбу. Даже на очередной конфликт или что еще. Но имя Гленна давно перестало быть для Адриана пустым звуком. Взгляд его помрачнел, а зубы сжались.
— Я знаю, — недовольно буркнул Адриан и закатил глаза, стискивая в пальцах локти.
Адриан и без того слишком много знал об их дружбе. Так, он знает, что они вместе катаются в автоакадемию Норт Квинси, что после этого шляются по городу, то и дело беседуют. Он даже знает содержание доброй части их разговоров, и потому может смотреть на Кароля достаточно холодно: ему не приходится гадать, чем и как они занимаются. Технологии и магия пока еще не подводят его.

Кароль ведет дальше, лезет глубже. Фотография, дурацкая фотография... едва заметно Адриан вздрагивает, в первую секунду хочет огрызнуться — он почти готовит ядовитый заряд, чтобы что-то ответить своему собеседнику, но до боли кусает свой язык.
— Случайное фото. Сделал утром в душе, просто два раза нажав на кнопку блокировки. Не успел еще удалить, — холодно и оборонительно отозвался поляк. Он склонил голову вбок и, чуть поколебавшись, достал свой телефон. С замиранием сердца воспроизвел названное действие, словно именно сейчас, именно в этот момент устройство должно бы было его подставить. Обошлось. Экран мигнул, выдавая сохранение фотографии: пола их кабинета.
— Настроил, чтобы удобнее снимать улики.
И Адриан снова склонил голову, наблюдая за реакцией Кароля.
— Я ответил?

Spokojnie...
Одно из правил, которое выучил Адриан за свою жизнь, — не показывать своего страха, когда лжешь. Стоит отвести взгляд, заломить пальцы — твоя неуверенность тут же будет считана сетчаткой глаза собеседника, и он запустит пальцы внутрь, давя на больное место, пока ты сам не сознаешься. Полиграф считывает физиологические изменения. Но полиграфа здесь нет. Зрение — не идеальный анализатор. No dalej, przecież dasz radę to zrobić bez błędu, prawda?
Раз. Два. Три. Выровняй дыхание, расправь плечи, смотри прямо.
Внутри-то все жжется, ворочается, каждое слово подпитывает голодный ужас, и кажется: сейчас он полезет наружу, вырвется из глотки и черными сгустками опадет на пол.

Неужели фотография и правда так хороша?
Адриан не сопротивляется. Он дает Каролю говорить. Дает ему даже сделать этот чертов снимок... Его уверенность тает. Он знает, что не мог бы сделать фотографию идеально: мимолетный снимок со спины никогда не сравнится с профессиональной съемкой. Он уверен: что-то из перечисленных критериев наверняка не совпало. Но Кавински говорит без малейших колебаний. И от этого поляк сомневается в собственной памяти. Внутри скребется едкое: "А что если..."

Он мог бы открыть снимок. Развеять эти липкие сомнения. Убедиться: Кароль ошибся. Но ведь... это не единственная фотография. И наверняка среди "случайных" фото найдется такое, которое совпадет по всем критериям или...

Адриан едва не поперхнулся. Nie, Kawinski, na pewno nie potrzebujesz mojego telefonu...

Также как не нужен он и Службе Безопасности. И вообще... никому.

Арье стоит быть благодарным Каролю, что тот подошел к нему и позволил выиграть время: пока подключатся сотрудники, пока соберут все разрешения, он уже очистит устройства. Знаете, не впервые...

Становится противно от самого себя. В очередной раз.

— Одно дело — проявление минутной… слабости в общественном месте… <...> Ни в каком виде.

Стыд обжигает горло. Загнанной в угол псиной Адриан огрызается, хватаясь за соломинку:
— Снимать и хранить фотографии никто не запрещал, Кавински, — осаждает он собеседника. Впрочем, вряд ли это его спасает? Как и мысль о том, что фото было не таким уж компрометирующим: Гленн, несмотря на все замечания, постоянно ходит без футболки по комнате, пытаясь досадить так своему ведьмаку. Возможно, он и сам не скажет, что это что-то... особенное.

Надежда. Трусливая надежда пойманного зверька на то, что сейчас случится чудо и окажется, что ловить-то его и не за чем.

Он убирает телефон. Скрещивает руки на груди. Давит раздражение, злость на себя, на Кароля, а под этим — слишком много, чтобы просто уничтожить.

Ему дают шанс. Поднимают лапу, давая ускользнуть. Адриан колеблется. Напряженная хмурая маска трескается. И поляк отводит взгляд.

Да, действительно, зачем ему этот снимок? Конечно же, чтобы убедиться, что Гленн в порядке. Так? В таком виде? В таком месте? Co to za głupie pytania?... Ему тошно признаться даже себе, не то что Каролю. Даже устраивая допрос в собственной голове, он скалится на нависшее Über Ich.

Boże, Adrianie, po tym, co mu zrobiłeś?! To takie żałosne...

— Тебе… нравится Валентайн?

После вопроса в ушах повисает звон. Адриан моргает. Потом снова смотрит на Кароля. Еще раз моргает. Он не верит и в то, что этот вопрос был реальным.

Растерянно Арье поджимает губы.
— О чем ты?.. — спрашивает он, непроизвольно напрягаясь и стискивая в пальцах ткань пиджака.

Зачем тебе это фото? — искрится в голове вопрос. Снова и снова.

— Я хотел убедиться, что на Гленне нет синяков, — вырвалось с его губ едва пришедшее в голову оправдание. Право, он бы хотел, чтобы оно оказалось более истинным... Он готов был поверить в него, вытеснив все остальные варианты и мысли.
— Он постоянно ввязывается в драки. Ты... знаешь, — Адриан ранее и подумать не мог, что общеизвестные проблемы его фамильяра могут сыграть ему на руку. Он убеждает себя, что воспользоваться ими будет наименьшим злом из всех возможных сейчас.
— И я этим очень обеспокоен.

"Ухаживали". От одного лишь этого слова Адриан морщится, а вся эта линия разговора выворачивает его наизнанку, так что к глотке снова подкатывает жгучее желание огрызнуться. Взгляд исподлобья. Он не перебивает Кароля. Но на это требуется слишком много усилий.

Ведь он мог бы сказать правду. Но правда смешивается со стыдом, со страхом, с отвращением к трепещущему в груди чувству, которое не находит удовлетворения и покоя. "Нравится", "ухаживали", "симпатия" — поляк неровно выдыхает, пальцы его дрожат, но он заставляет себя промолчать, а не набрасываться на Кавински с обвинительным: "Zamknij się i przestań snuć domysły – nic o mnie nie wiesz".

— Не суди обо мне по себе и своим "случаям", пане Кавински, — холодно отрезал Адриан вместо этого и отвернулся.

Он еще помнил один из первых их разговоров. И прекрасно осознавал, что "соул", "сосед" — это лишь малая часть той правды, которую когда-то пытался замаскировать и сам Кароль. Был ли в его душе тот же стыд? Или он давно рассеялся, обратившись в пепел минувшего прошлого?

Ведь оба они выходцы из страны, где подобные разговоры не заканчиваются ничем хорошим.

Он ведь не скажет Каролю, что слышал, как собственный отец его говорил, что подобных нужно расстреливать.

И что когда-то тот хотел выставить его из дома вовсе не за наркотики.

Что, чтобы быть, нужно быть кем-то соответствующим — он это усвоил слишком рано и больше не сумел научиться иному. И не видел, не понимал иного.

Противная меланхоличная горечь смела плотину раздражения, оставила только слабые всполохи обиды и ощущения несправедливости, заставила больно прикусить язык, сжать в пальцах пуговицу на своем пиджаке, нервно теребить ее в пальцах. Он хотел было уйти. Сказать Кавински, что он может делать все, что ему захочется. Что и без этих разговоров у него хватает проблем, забот, и если из мелочной злопамятности Кароль так хочется создать ему еще проблем — он может просто брать и делать это.
Арье как-нибудь переживет. И необходимость менять носители, и утрату всех снимков. Может, это даже будет к лучшему. В конце концов, ему нет необходимости хранить все эти фотографии — у него просто пальцы не поворачиваются их удалить.
Он, наверное, никогда не думал, что несколько щелчков клавиш может причинить такую боль.

Наверное, в этом и было что-то "неправильное", как выразился Кароль. В этом противном чувстве, которое мешалось с искренним желанием помочь и пятнало его черными пятнами.

Белыми, впрочем. Но так даже хуже.

Вещи собраны. Просто вставай и уходи. Ничего больше не отвечай и не поясняй.

— Если ты переживаешь... может, стоит просто спросить самого Гленна прямо? Или... я спрошу сам.

Адриан дернулся и вышел из оцепенения.
— Не нужно, — буркнул он и скосил на фамильяра взгляд. От мыслей о том, как Кавински остается наедине с Валентайном и о чем-то с ним беседует, обсуждает его с его же родственной душой за спиной, кончики пальцев похолодели. Неприятное ощущение заставило Арье качнуть головой в попытке отделаться от него, но зерно паранойи уже упало на благотворную почву.
"А что если..."
Адриан прикусил губу. Внутри зажегся тревожный холодок. Он ясно осознал, что не сможет простить Гленну, если тот проболтался Кавински про тот вечер: to miało pozostać tylko między nami, głupi lwie... Может, поэтому Кароль так уверенно рассуждал об этом всем?

Nie, nie, nie, on by tego nie zrobił...

С тоской Адриан понял, что не знает, стал ли бы.

И непроизвольно заломил пальцы.

Несмотря ни на что, они не были так близки. И, пока Гленн не доверял Адриану все свои секреты, Адриан не мог доверять Гленну: не мог доверять, что тот не сделает какую-то глупость, что не подставит себя, что не навредит себе — а ведь так глупо, он ведь действительно боялся, что в какой-то момент потеряет его.

— Я знаю, когда у вас занятия у пана Риверы. Весь дисциплинарный комитет знает, что у Гленна синяки вовсе не из-за этого, — выдохнул поляк и надавил пальцами на свои глаза, отчего под закрытыми веками пошли круги.
— Разве ты не пытался с ним говорить? Он не слушает простые разговоры.