Рудольф заранее знал, что ждет его в стенах Академии. Он знал, что ему не избежать встреч с ровесниками, разговоров с ними, взглядов, соприкосновения характеров и той утомительной настойчивости, с какой трется невежественная юность о его старомодные принципы. Но еще он знал, что прежняя его жизнь окончится ровно в ту минуту, когда разлученные части одной души встретят друг друга и снова сойдутся в единое целое.
В Ковене об этом говорили без всякой сентиментальности. Там были правила, старые, сухие, почти аскетические, - и Рю принимал их безропотно. По праву рождения ему досталось то, чего иные маги напрасно ждут до преклонных лет: знание. Ему были доступны знания о подлинной природе связи, ее назначении и долге, а также участи тех, кому суждено стоять в авангарде событий, где Поток и Скверна веками борются за право проникать в плоть и разум, и в саму основу человеческого.
Для Рю эти слова никогда не были пустым звуком. Он видел, что болезнь делает с телами пораженных: как касается с терпеливостью паразита, затем входит глубже, заставляя человека терять покой. Как медленно, но всегда неизбежно подтачивает рассудок, выедает все светлое и прекрасное, способное к красоте, и оставляет после себя разложение и копоть, будто черную гарь осевшую на стенках давно выжженного сосуда.
Оттого, попав в академию и столкнувшись с беспечными студентами - шумными, смеющимися, наивно и жадно бросающимися в наслаждения, будто их тела созданы исключительно для удовольствия, - он испытал чувство, гораздо более тяжелое, чем ярость и злость. Это было разочарование, глубокое и холодное, впрочем, Рудольф не счел необходимым обнажать его. Он просто отстранился, сберегая между собой и остальными расстояние, на котором чужая глупость была еще терпима. В том числе и для них самих.
Исключение составляли немногие – выходцы из Ковенов, такие же как Рю, у которых в академии давно сложилось собственное закрытое общество: замкнутое, сдержанное, и не склонное к откровенности, связанное не дружбой даже, а общей выучкой, историей и памятью, а также иерархией и общей настороженностью.
И Пэйдж.
Этому маленькому фамильяру в сердце Рудольфа было отведено особое место, болезненно нежное, и оттого особенно уязвимое.
Пэйдж сидел напротив и, по своему обыкновению, говорил без умолку. Его щебетание разносилось по комнате звонкой россыпью, мешало, отвлекало, но Рудольфа странным образом успокаивало. Им так редко удавалось побыть вдвоем, без лишних глаз, без тошнотворной публичности, которая всякую чуткость и ласку делает похожей на вульгарную постановку, что Рю позволял себе эту маленькую слабость – совместные занятия, под предлогом которых можно было узнать Пэйджа получше.
Пэйдж был в самом деле редким созданием. И главным открытием за те несколько месяцев, что они были знакомы, стало то, насколько редкой бывает сама природа его необычности.
Дело не в его внешности, хотя она, без сомнений, притягивала взгляд с тем настойчивым магнетизмом, каким обладают все эстетические отклонения от нормы. И не в его странной, живой, почти искрящейся энергии, которая всякий раз касалась Рю как теплый разряд, пробежавший по нервам. Не в уме, быстром и гибком. Нет. Более всего поражала доброта – искренняя, щедрая, безусловная. Та доброта, которая в мире ценится меньше всего именно потому, что не содержит в себе ни умысла, ни расчета. Ее легче ранить, легче использовать, легче втаптывать в грязь. И именно поэтому она вызывала в Рю не одно лишь восхищение, но и тревогу.
Наблюдая за Пэйджем, за этим беспечным, подвижным и сияющим лучиком, он думал с мрачной ясностью лишь об одном: что сделает все, чтобы Пэйдж не обжегся о чужую жестокость и грубость, не потускнел и не утратил своего удивительного и неповторимого свойства.
Пэйдж между тем с увлечением рассказывал ему о каком-то Майлзе, а Рю с подчеркнутым усердием делал вид, что его занимает исключительно разложение многочленов на множители, а не то, как узкая юбка туго обтягивала бедра Пэйджа, когда тот влетел к нему в комнату. И в этом было что-то смущающее, скорее даже досадное. Такое бывает, когда разум привыкает различать мир по четким критериям, и внезапно сбивается. Перед ним сидел парень – хрупкий, легкий, но все-таки парень, и вместе с тем каждая черта его облика словно была выстроена, чтобы обмануть чужое восприятие; словно фигура Пэйджа была скопирована на тонкую кальку, сквозь которую проступал совершенно иной рисунок. Одежда, силуэт, движения, интонация – все это подменяло привычные определения, заставляло ошибаться и возвращаться снова. Раньше Рудольф только слышал о подобных созданиях, иногда пересекался при формальных обстоятельствах, где всякая необычность уже обезврежена правилами приличия. Теперь же в его жизни появился не просто долгожданный фрагмент души, в ней появился Пэйдж – слишком изящный, чтобы просто называть его парнем, и слишком волнующий, чтобы можно было, не солгав себе, оставаться равнодушным.
- Хорошо, что в вашей группе нет аргентинской савки.
Он отложил карандаш и поднял глаза. Пэйдж сидел напротив – темноволосый, в роговых очках и с выражением настолько лукавым, что его уже было трудно списать на помощь в учебной программе. В его лице был тот особенный тип невинности, который на деле оказывается тончайшей формой издевательства. Рю улыбнулся: его маленькая надзирательница, его насмешливый фамильяр, без сомнения, замышлял что-то.
Рю не любил потакать своим импульсам. Его учили сдержанности, самоконтролю и недоверию ко всему телесному и низменному. Но с тех пор, как в нем пробудилась магия, что-то в этой внутренней структуре дало трещину. А вместе с ней появилась странная, почти мучительная чуткость – он стал различать биение чужого сердца, улавливать тревогу, волнение, внезапный прилив радости, - мир плоти перестал быть для него презренным и отвлеченным. Особенно, когда рядом находился Пэйдж: то игривый, то кокетливый, с его дерзкими интонациями и нарочито безгрешными глазами, отчего его присутствие раздражало тело точнее, чем самая откровенная провокация.
Тень у ног Рудольфа дрогнула. Она медленно потянулась вперед, точно очнувшаяся от дремы змея, не спеша и лениво, но с конкретной и определенной целью. Тень скользнула по полу, стала темнее, плотнее, отчетливее, теряла прежние свойства и обретала живую, почти органическую форму. Добравшись до стула Пэйджа, она обвила его ножку и замерла на миг, будто принюхиваясь.
- Хочешь, чтобы я тебя оседлал?
Рю не сменился в лице, только глаза стали темнее, затянулись черной пленкой, и взгляд от этого сделался еще более пристальным. Щупальце, уже плотное и осязаемое, поднялось выше, обвилось вокруг юноши, обняло его с осторожностью, и подняло с места.
Он мог бы переломить Пэйджу позвоночник одним небрежным усилием; мог слишком крепко сжать его тельце и причинить непоправимый вред, и именно осознание этой возможности делало Рудольфа запредельно бережным. Он подтянул фамильяра к себе, усадил на стол, прямо перед собой, затем откинулся назад и несколько секунд молча смотрел на него, не скрывая удовольствия от представшего перед ним зрелища.
- С седлом или без?
Черная муть в зрачках мало-помалу рассеялась, когда он опустил взгляд ниже, на острые коленки Пэйджа, выставленные теперь перед ним напоказ, и словно предлагающие к ним прикоснуться. В висках отчетливо стучал ритм чужого сердца, и по этой перкуссии, слишком частой и узнаваемой, Рю понял, насколько сильно его фамильяр сейчас взволнован.
Он не разжал тень совсем. Только ослабил кольца, давая Эйвери больше свободы, и вместе с тем пощекотал его шею кончиком щупальца, напоминая, что за эти выходки под столом придется платить.
С момента, когда Ру впервые прикоснулся к Пэйджу, вопрос самоконтроля сделался частью его постыдной летописи. Об этом говорили и металлические шкафы, сменившие мебель при въезде, и вмятины на стене, и отсутствие в комнате соседей. Его бессознательное перестало быть чем-то абстрактным и обрело физическую форму. У этой формы появились желания, стремления и даже воля - к Пэйджу, к примеру, оно тянулось само. Тень узнавала его прежде, чем сам маг успевал это сделать. Льнула и ластилась при любой возможности, и именно эта упрямая тяга более всего беспокоила Рудольфа.
Сны, в которых его сила являла себя в самом хищном и кровожадном виде, пугали его меньше, чем это стремление собственной тени к тонкому и беззащитному Эйвери. Сны хотя бы можно было списать на дурную работу подсознания, на гниль, которая есть внутри у каждого, но тень признавала Пэйджа наяву. И в этом признании было нечто более древнее, чем рассудок, и более опасное, чем желание. Потому что самая опасная форма близости не та, что стремится разрушить, а та, что однажды начинает желать сохранить.
[mask][race]W[/race][nick]Ru[/nick][status]тень[/status][icon]https://s3.firstvds.ru/fotohosting/2026/03/13/Digen_video_1772311478939-1-1.gif[/icon][lz].[/lz][/mask]
Отредактировано Vivian Rook (13-03-2026 21:45:54)
Цитировать
