Я нахожусь в аду.

Здесь даже желание сжечь одежду требует особого таланта: нужно одновременно быть преступником, иллюзионистом и человеком, который знает, где найти урну, достаточно огнеупорную, чтобы не устроить настоящий пожар, и достаточно одинокую, чтобы не быть сразу пойманным.

Но я смог.

Не спрашивайте как. Вам не постичь моей «одаренности» в вопросах дисциплинарных нарушений, на которые я способен пойти, чтобы доказать неэффективность гештальт-терапии. И тут все очень просто. Я поясню.

Если верить популярной психологии, после нарушения личной границы, всего-то нужно вернуть себе контроль... хотя бы символический. Гениально, не правда ли? Сожги старое, поблагодари за опыт, отпусти - и чувство защищенности вот так просто возьмет и сформируется. А еще такие обряды красиво выглядят в сторис. Берите на заметку, если вас когда-нибудь попытаются изнасиловать.

В общем я стою где-то на задворках общаги и выгляжу как человек, который решил приготовить ужин из собственной одежды. И это не какое-то барбекю в уикенд. Это как минимум мишленовская звезда за способность превращать стресс в молекулярную кухню. Причем сразу две. Первая – за фламбе, а вторая - за подачу эмоций: обида из копоти, гарнир из унижений и боль ту велл дан в обсыпке из пепла.

Пламя лижет МакКвин с явным удовольствием, и меня это совсем не удивляет. Когда-то эта рубашка стоила столько, что в ней даже дышать было неловко. Но сегодня ее сделали подозрительно похожей на мое доверие к людям: потрепанной, дырявой и слишком дорогой, чтобы просто взять и выбросить. Огонь забирает ее, как забирают назад чужие слова, когда им больше не хочется соответствовать – спокойно, беспринципно и без единой искры. Сразу видно – вещь качественная. Не какая-то там дешевая синтетика. 

В общем, стою. Жду. Жду катарсис. Жду обещанного облегчения. Кто-то спросит, зачем глумиться над ритуалом и все равно его исполнять. А я отвечу – все ради очистки совести. Чтобы потом можно было сказать самому себе – да, я сделал все по инструкции, и да, легче не стало.

В саду мне пытались объяснить на практике, что мое тело – общественная территория. Но, если честно, сейчас меня больше выводит из себя не попытка насилия и даже не приставленный к горлу нож, а то, что дым оседает в волосах и теперь в моей памяти проработка травмы будет ассоциироваться с шашлыком. 

Но я очень упрямый. Особенно когда нужно доказать, что тупые методы не работают. Поэтому бросаю в урну и пиджак, и юбку, и даже блядский чокер, который повидал воспитательных мер столько, что местные дисциплинарники на его фоне выглядят кружком по интересам.

Пламя принимает тряпки охотно. А вот к туфлям оно уже менее благосклонно. Смотрю на это и думаю: еще в душе я поймал себя на мысли, что нормальный человек наверное пожалел бы себя. Хотя бы сделал себе чай. Погладил по голове, сказал бы что-то вроде «ты ни в чем не виноват». И вот за эту мысль, за одну только ее формулировку, хотелось ударить себя кафелем об лоб. Или наоборот, не суть. Суть в том, что я закинул мокрые вещи в сушку, в себя закинул таблетки, а после завалился на кровать, включил музыку и просто красиво лежал. Мне нужна была пауза. Чтобы не думать, как именно это называется — попытка, намек, ошибка, нарушение границ, дурость…

Я смотрел в потолок и пытался поймать хоть каку-то эмоцию. Но проблема таблеток в том, что они не умеют быть точными. Они не выбирают, что глушить: злость, стыд, страх, возбуждение — все отправляется в небытие. Я слушал музыку и понимал, что она стала плоской. Не плохой — просто без объема. А я был очень аккуратно выключенным организмом, который может только моргать и делать вид, что все в порядке.

Сейчас, на улице, у костра, меня начинает отпускать, но единственное, что я, кажется, чувствую – злость. Причем злость на себя. За то, что до сих пор требую от себя аристократической выдержки в ситуации, где достаточно просто быть человеком. За то, что мне легче устроить показательно нелепый и даже идиотический в своей сути акт сожжения, чем просто признать: мне страшно.

В голове все время всплывает один кадр. Не самый грязный. Не самый страшный. Но самый мерзкий – святая простота во взгляде, когда он спросил «а как надо». И я помню собственную секунду ступора, когда мозг пытался придумать оправдание чужому поведению, лишь бы не признавать очевидное.

Вот за это я себя ненавижу.
За то, что я умею быть язвой, когда речь о чужих недостатках и слабостях, и внезапно становлюсь гуманным адвокатом, когда нужно обвинить того, кто перешел черту.

С одной стороны, об этом надо сообщить преподам. Это правильный путь. Рациональный. А главное, безопасный для остальных. Секар может быть опасен, если это не разовый идиотизм, а устойчивая привычка. Но после я представляю, как начнутся сомнения и уточнения: «а вы уверены?», «а вы могли неправильно понять?». И в этот момент происходит самое прекрасное, на что можно подписаться по собственной воле – ты начинаешь оправдываться. 

Спасибо, идите нахуй.

И на том мои размышления прервала чьи-то шаги. Твою ж мать.

Я тут же делаю рефлекторное движение плечом — то самое, с которого начинается побег и заканчивается самоуважение. Мозг уже наметил маршрут: налево, через кусты, не оглядываться. Но упрямство как обычно побеждает здравый смысл: если я сбегу, то не доведу свой шаманский обряд до конца. Как же я тогда докажу, что эта срань не работает?

И потому я не дергаюсь.
Если все закончится исключением — отлично. Наконец-то у меня появится повод покинуть место, куда меня пригласили и при том все время предлагают стать удобнее. Хотя с другой стороны… если я здесь лишний, то почему так идеально вписываюсь в роль нарушителя?

Отредактировано Vivian Rook (13-02-2026 04:39:14)

Голос я узнаю раньше, чем фигуру.

Это вообще отдельная странность моего устройства: на угрозы я реагирую с задержкой, а на интонацию бывших — моментально. Как собака на хлопок.

Я все-таки поворачиваю голову - Роуз. И вот тут я, к своему удивлению, расслабляюсь.

Речь не о душевном спокойствии - оно мне сегодня не светит. Скорее просто расслабляю плечи, потому что Роуз не тот, кто побежит жаловаться. У него слишком мало уважения к чужим полномочиям и слишком много раздражения к всяческим инстанциям. Это видно даже по тому, как он держит сигарету: будто любое правило можно затушить о ближайшую стену - Роуз не сдаст.

И все равно мне не нравится, что он здесь.

Я не хочу зрителей. Не хочу свидетелей. Не хочу, чтобы кто-то видел, как у меня дергается плечо от каждого шороха, как горло помнит чужой нож, как кожа на затылке реагирует на дуновение ветра, будто ее сейчас снова схватят. Я сюда пришел не за компанией. Я пришел, чтобы не сорваться в комнате с шумными соседями, и не начать биться обо что-то тверже собственной головы. Какого черта ты пришел, Роуз Роза?

Он подходит ближе, неторопливо, и останавливается чуть в сторонке, будто не хочет вторгаться. Это, конечно, очень мило - он уже вторгся.

В руках сигарета, огонек на кончике дрожит и живет своей жизнью. Роуз стоит с видом человека, который плевать хотел на чужие правила и на мое мнение вместе с ними.

Я цепляюсь взглядом за его рот. Смешно. Даже глупо. Мне хватает вида одной единственной затяжки, одного движения губ, чтобы вспомнить то, о чем сейчас я вообще не хочу думать.

- Сжигаешь все свои дневники?

- Типа того, - отвечаю с холодом, сразу, и перевожу взгляд на огонь. Роуз стоит рядом и, что самое раздражающее, не делает ничего особенного. Просто стоит. А для меня это никакое не «просто». Для меня это странная дрожь, будто связь, которую мы делаем вид, что разорвали, все еще реагирует на его присутствие.

Да, связь.
Та самая, с которой все началось.

И у нас это все произошло слишком быстро даже для меня. Не прошло и недели, как мы успели пережить то, на что нормальные люди тратят месяцы: касание, ток по нервам; разговоры до утра; а еще ничем не сдерживаемое нетерпение, когда вы не успеваете даже раздеться. Дальше я уже ничего не выбирал - я только успевал за собственным телом, которое вдруг решило, что Роуз мне нужен, как воздух после долгого погружения.

До секса мы тоже дошли быстро. И это было… характерно.

Роуз умеет отсасывать так, что с ним я без шуток даже начал сомневаться в собственных талантах. Он доводил меня до дрожи так уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался. Я помню все – ритм, глубину, его челюсть, его упрямство, и тот момент, когда он сглатывает и у меня мутнеет в глазах. С ним я мог кончить быстро, грязно, без мыслей, и это, пожалуй, единственное, в чем мы совпадали без обсуждений.

А дальше начиналось то, из-за чего я на него не злюсь по-настоящему, но бешусь так, будто он мне что-то должен. Потому что дальше у нас начинались разговоры, за которыми ни разу не последовал хороший секс.

Мы пробовали войти друг в друга. Пробовали трахаться в зад с этой нашей дурной уверенностью, что связь все исправит. И каждый раз все это напоминало неловкую возню: много слов, много остановок, много подъебов и тупых шуточек. Быть может я бы сумел привыкнуть и найти этому разумное объяснение. Но я слишком хорошо помню момент, когда у него дрогнули руки, когда движения стали слишком выверенными, слишком механическими – не от нежности, а от внутреннего сопротивления. В его глазах тогда мелькнуло раздражение и меня сразу накрыло: я не хотел, чтобы он «терпел ради меня».

Потом мы пробовали еще раз. Уже как «взрослые», уже подготовившись, уже с идеей, что если очень захотеть, то все получится. Я попробовал быть сверху, просто попытался. Держал его бедра, целовал его шею, заставлял себя двигаться, будто это мое желание. Он терпел. Он старался. И в какой-то момент я поймал его взгляд: не упрямый и не дерзкий, а растерянный.

Я мог бы продолжить ради него. Он мог бы продолжить ради меня. И именно это становилось самым мерзким и отталкивающим – превращать себя в услугу. Необходимость быть тем, кем ты не являешься, еще и в постели.

В итоге мы останавливались – возбужденные, злые, растерянные. Лежали рядом и делали вид, что это просто временная неудача, простая притирка. Хотя лично мне уже было ясно: это не неудача - это предупреждение. Звоночек о том, что дальше будет хуже.

И нет, это не «решается разговором», как любят говорить люди, у которых все совпало и поэтому им легко быть мудрыми. Мы оба не понимали, что нам теперь делать, если наши тела упрямо хотят одно и то же.

Вот почему потом я вел себя, как мудак. Вот почему шипел, игнорировал, дергал за живое и делал вид, что мне плевать. Потому что это не так. Просто мне легче вести себя как сука, чем признать: я хотел, чтобы у нас получилось. И меня выворачивает изнутри, потому что эта моя "презентуемая как нечто неземное" вторая половинка оказалась пазликом с идентичным выступом. 

Сейчас он стоит рядом. С сигаретой. С этой спокойной, упрямой осанкой. И мне хочется одновременно выгнать его и… подойти к нему ближе.

Роуз выпускает дым, смотрит на огонь. И это почему-то сбивает с меня лишнюю жесткость. Я этого не люблю, не переношу - когда мне хочется взять и расслабиться. А рядом с Роуз это желание вдруг становится сильнее — чуть-чуть, на миллиметр. Но миллиметр, который ощущается поражением.

- Мог бы и позвать на свою вечеринку.

Я усмехаюсь коротко. Без тепла. Без признания.

- А ты мог бы не приходить, но вот мы снова разочаровываем друг друга.

И, прежде чем он успевает сказать еще одну шутку или, наоборот, что-то человеческое, я добавляю то, что действительно хочу знать, потому что мне неприятно, когда он здесь, и одновременно по странному спокойно, когда он рядом:

- Что ты здесь делаешь, Роуз?

Ты правда просто хотел покурить и наткнулся на меня? Или пришел убедиться, что я не слишком счастлив без тебя? Или захотел проверить, насколько мне хватит наглости делать вид, что мы друг другу никто?

Раздражает то, что сегодня я особенно не хочу его видеть. Не хочу, не могу, не имею сил думать еще и о том, что я действительно хотел, чтобы у нас получилось, и я очень зол, что ничего не вышло.

Я бросаю в огонь остатки испорченных тряпок и устало перевожу на Роуза взгляд:

- Котик, ты не мог бы травить этой дрянью кого-нибудь другого.

И чтобы Роуз не нашел повода уличить меня во лжи, демонстративно отгоняю от себя невидимый дым. Он знает, что я ничего не имею против курения, но еще он недостаточно знает меня, чтобы разглядеть в этом жесте отчаянную наигранность.

Отредактировано Vivian Rook (14-02-2026 20:24:31)

Есть отдельный сорт облегчения, когда рядом стоит тот, на кого можно злиться.

В нормальном мире я бы мог сказать себе, что это просто раздражение, просто совпадение, просто человек не вовремя попался под руку. Но в нашем мире существует эта роскошная концепция пары, где тебя привязывают не словами и не поступками, а самой механикой связи.

В голове всплывает кусок из той унылой академической шелухи, где объясняют разницу между временным и истинным. Там все красиво разложено: стабильность, резонанс, непроизвольная реакция, необратимость. Словарь, которым удобно прикрывать омерзительную зависимость – ту, которую я испытываю от взгляда.

У Барта в Камере Люцида есть простое объяснение этой гадости: punctum, мелочь, которая ранит сильнее, чем вся композиция. И сегодня мой punctum это Роуз.

Меня бесит, что из любой моей попытки быть автономным связь устраивает свой паскудный эксперимент: проверим, Вивьен, как долго ты продержишься без Роуза.

Я знаю, как звучит эта мысль со стороны. Как признание нужды. А признать нужду все равно, что позволить себя удерживать.

Но вообще-то я просто аккуратно подвожу к мысли, что мой истинный – долбоеб.

— Ищу, с кем бы в голландский штурвал поиграть, разумеется.

«…»

Ну разумеется, зайка, разумеется.

Я впиваюсь в него взглядом. Долго. С прицельной, неприятной внимательностью, как будто по выражению его лица умею вычислять, когда он решает юлить. Роуз не отводит взгляд. Упрямый. Милый в своей раздражающей манере. И слишком вовлеченный для человека, который просто хотел покурить.

— То есть… меня ищешь?

Он рассчитывал на мою типичную реакцию: закатанные глаза, снисходительное «фе», очередную отповедь, чтобы он мог, довольный собой, широко улыбнуться. Но проблема в том, что фраза звучит слишком осмысленно для подъеба. А еще на мой взгляд человек, который предпочитает быть снизу и хочет потрахаться, не использует без умысла данную формулировку.

Впрочем, это же Роуз, что он и подтверждает своими следующими словами про мой ротик:

- К твоему несчастью, сладкий, - фыркаю в ответ, а самого уже потряхивает.

Был бы змеей – зашипел. И укусил. И обвился кольцом, чтобы придушить. Очень жизненно, правда? Что вы сделали со своей второй половинкой? Асфиксировал без ее согласия, конечно же. Чем еще с этим придурком можно заниматься?!
Но нет, я серьезно! Почему вместо красивого и тупого альфа-самца, умеющего только молчать и трахаться, мне достался этот цветочек? Цветочек с шипами, закосом под быдло, а еще вкусом, который сформировался в отделе распродаж, и шутками уровня пятиклассника.
Триста. Что триста. Отсоси у тракториста. Ха-ха-ха. Пиздец блин - вляпался.

Я медленно перевожу на него взгляд. И это именно тот взгляд, которым награждают людей, вместо слов «сходи подрочи и перестань предлагать свой член каждому встречному». Бесит.
Бесит, что хочется усадить его на эту скамью, заклеить ему рот и прижаться рядышком. Чтобы он тупо сидел, гладил по волосам и помалкивал.

Но еще больше меня бесит, что я попросил его уйти. Нормально попросил. Прямо.
Ну хорошо-хорошо, может, недостаточно прямо – гаденыш нашел лазейку и выбросил эту ебучую сигарету. Молодец, догадался. Вот только в момент, когда он подошел к урне, я клянусь, меня прострелило током. Не шучу – колыхнуло так, что чуть не бросился.

В баке помимо одежды сгорала и моя попытка захлопнуть дверь, никому не показывая, что за ней прячется. А Роуз туда посмотрел. Казалось бы, безобидный бытовой жест – парень выбросил окурок, подумаешь – но меня ощерило так, будто он мне в душу заглянул.

Шея моментально стала деревянной. Плечи поднялись. Мне захотелось заорать – не смотри, не лезь, отойди! Оттолкнуть его! Влепить пощечину в конце концов. Рука даже на миг отказалась слушаться и потянулась. Но я осек себя, быстро сделал вид, что мне все равно – хоть и не знаю, как со стороны это выглядело – но я попытался.

Соберись, Ви, и прекращай по любому поводу дергаться.

Стыдно признать, но сегодня создавать видимость устойчивости выходит паршиво. Может, и правда, ему отсосать? Встать на колени и послушно взять в рот. Чтобы он наконец заткнулся, и перестал шутить. Чтобы выключился его мозг, и чтобы мой отключился тоже. Думаю об этом и ненавижу себя за эту мысль. И Роуза ненавижу тоже – за то, что эта мысль вообще на него возникает.

- Хотя можешь мне отсосать, если хочется.

«…»

Ну вот опять.
Телепат гребанный.

Он протягивает мне джойнт, а я так и вижу в этом жесте вопрос – ты меня прогоняешь или оставляешь?
- Не хочешь?

Мне хочется овтетить что-то ядовитое. Что-нибудь про то, что он нашел отличный способ проигнорировать мои слова. Что его забота подозрительно похожа на манипуляцию. Что у меня сегодня и без него достаточно проблем.

Но я держу язык за зубами, потому что с него сейчас слетит не колкость. Слетит все. Включая то, что я не хочу раскрывать. И пауза выходит неловкая.

- Я хочу… -  вместо слов получается шипение. Взгляд сверкает избито, как в фанфиках, и убито, как побочка от бензодиазепина, - Чтобы ты ушел, понимаешь?

И на последнем слове голос срывается. Просто ломается, как тонкая палочка, которую слишком долго гнули.

Я делаю вдох, но воздух не идет нормально, застревает под ребрами. Пальцы сжимаются на краю рукава, ногти – те, что уцелели после сада – упираются в кожу, и, будто мне это поможет, я скорее отвожу от него взгляд. Потому что, если задержу его на Роузе хотя бы на секунду дольше, все станет слишком очевидным. Во всяком случае для меня. И конечно, всему есть разумное объяснение, когда ты лежишь на диванчике в кабинете психотерапевта, и он все тебе раскладывает по полочкам, но сейчас мне абсолютно плевать, какого хрена мои слова противоречат моим же желаниям.

"Молодец, Виви, просто блеск! Ты не гонишь Роуза. Ты проверяешь, насколько он твой, чтобы услышать и ослушаться. Чтобы, не спрашивая разрешения, взять тебя в руки, потому что сам ты, похоже, сделать этого не можешь."

- А, в пизду, - уже сам пинаю бочку, и это выходит куда сильнее, чем я предполагал. Урна переворачивается, и это злит еще больше, но исправлять ничего не собираюсь. Вместо этого как последний трус сбегаю, - Не хочешь уходить, прекрасно! Значит уйду я!

Я разворачиваюсь и в темпе сваливаю в сторону общаги. Не хочу думать, что менее всего мне хочется обидеть Роуза, но вместо этого я отталкиваю его, как последний мудак, будто последствия легко можно исправить. Если вообще можно. Не хочу разбираться, почему днем выворачивало наизнанку из-за Секара, который не спрашивал разрешения, а сейчас я жду того же от парня, который не станет нарушать границы, потому что не долбоеб. Хоть я таким его обычно и называю.

Я просто хочу перестать думать – слишком много всего сейчас в голове. И потому поспешно текаю за угол, чтобы мир наконец перестал крутиться вокруг Роуза.

Отредактировано Vivian Rook (20-02-2026 06:18:35)

У токсичных отношений есть своя эстетика, и мне не стыдно признать, насколько в ней я органично выгляжу. Здесь как с макияжем: здоровая кожа просит любви и ласки, моя – сантиметровый слой штукатурки и драматичную стрелку на веко. Я – человек, умеющий рисовать идеальную линию на бегу и одним взглядом пробуждающий в латентниках новую веру – хуже всего приспособлен к простой, даже заурядной мелочи…

Не умею расслабляться, когда все спокойно.

Если верить слухам, нормальные люди встречаются, влюбляются, едят вместе пасту, обсуждают интересы, учебу, планы на будущее, а не только себя, себя, себя. Затем сосутся, ебутся, убеждаются, что здесь у них тоже все в порядке, а далее живут долго и счастливо. И даже вспыхивающие временами конфликты решают через ротоглотку и вовсе не так, как привычен использовать ее Я.

В этом месте хочется спросить – где подвох? Где испытания, унижения, неожиданные повороты? Где драки и крики, где споры в конце концов? Где? Если в отношениях все слишком гладко и ровно, невольно начинаешь озираться, потому что ждешь, когда же тебе все-таки сделают больно.

А больно тебе сделают, вопрос лишь когда.

В этом плане токсичность куда экологичнее, и да, я понимаю, как глупо это звучит. Но мне намного проще обосновать ревность вниманием, холодность - загадочностью, а игнор – глубиной, чем ждать, когда же наконец тебя настигнет буря. И здесь я даже врать не стану, что большую часть сцен обычно устраиваю я. Нет, а что такого? Тишина меня угнетает, в штиль меня штормит. Я всегда найду, к чему придраться, а если нет, то обязательно придумаю. Хотя бы ковырну, проверю реакцию. Сделаю крошечную, но значимую гадость. Как десерт с маленьким кусочком перца. Просто чтобы убедиться - жив ли тот несчастный, оказавшийся со мной рядом, и жив ли я, когда нахожусь рядом с ним.

Разумеется, потом я искренне удивляюсь, почему мой сладкий десерт вдруг внезапно стал горьким, и, разумеется, изображаю вселенскую обиду. Как положено – надменно, с пафосом. Но есть нюанс – в этот раз мне попался Роуз.

И в этот раз мои приемчики не работают.

Дело в том, что Роуз… адекватный (если это слово вообще можно применить к парню, который пытается придать кукольному ебалу грозный вид), и, честно, я бы визжал от радости, будь его молчание простой манипуляцией, но нет же! Роуз именно… нормальный. И именно от этого меня штормит. Будь он обычным мудилой, на которых у меня давно выработсля рефлекс «больно, значит важно; страшно – значит привязан» - было бы куда проще. Но эта падла абсолютно спокоен! И хуже всего то, что он не делает вид, будто ему плевать. Вместо этого он, нет, вы представляете, пишет мне в три часа ночи единственную строчку:

«У меня есть травка, если что».

«…»

«.!.»

Если что!

Нет, ну нормальный вообще? Я привык к токсичным отношениям! Я нуждаюсь в них, я их ем, я ими дышу. Мне не-об-хо-ди-мо подтверждать свою значимость, и делать это регулярно, постоянно, ежедневно! Я не выношу, когда мне дают выбор и оставляют приоткрытую дверь!!!

Раздражает.

Раздражает, что он не преследует и не давит, не вымогает объяснений. Что спокойно отходит в сторону, оставляя право выбора за мной. За мной! За Вивьеном! Я с каких пор вообще должен нарушать свои же правила? У меня все принципы основаны на том, чтобы люди сами выстраивались в очередь за мной! Но вместо этого Роуз предложил мне взрослую версию близости – шагни сам, если хочешь.

Охренеть просто. Просто нет слов.

Разумеется, у меня началась ломка – раздражение, зуд и желание устроить гадость. Мое самолюбие ходило по комнате кругами, искало зацепку, искало лазейку, и с каждым днем я все четче понимал, что если я к нему подойду, то Роуз поймет, как сильно он мне нужен.

Вот только он мне не нужен. Я не должен его хотеть. Я должен хотеть быстро, грязно и желательно без имен: пришел, трахнул, кончил, ушел – все! Мозг чистый, тело довольное. Это мой привычный формат – улыбайся, обольщай, оставайся загадочным. Но Роуз навязывает мне иное – узнавание. И от этого у меня начинается паника. Потому что совпадение душ звучит красиво только на лекциях. А в жизни оно ощущается как то, что душит и вовсе не так, как я люблю.

Нельзя спрятаться за сарказмом, когда тело помнит общий вздох; нельзя сделать вид, что это ошибка, когда его пальцы впиваются в рукав в тот же миг, когда это делают мои. У Роуза нет права на такую точность. Нет права писать ту строчку в четвертом часу ночи. Но каждый раз, когда я встречаю его в аудиториях или коридорах, возникает ощущение, что он видит меня насквозь!

Короче.

За все дальнейшие мои действия нести ответственность я отказываюсь. Был невменяем! И когда Эверли сообщила, что на занятия она сегодня не придет, в моей голове возник идиотизм редкостного толка – воспользоваться ее внезапным прогулом и подговорить своего милейшего сисси-соседа, чей размер обуви вызывает у меня приступ нескрываемой зависти, на очень и очень страшное преступление – прогулять одну единственную пару за последние его пару лет. Чтобы оценить масштаб моей дерзости, нужно понимать, кто такой Эйвери Пэйдж. Это натурально мисс Гермиона Грэйнджер. Только красивая, причесанная и с тайским презентом между ног.

Эйвери мой сосед по комнате. И конечно мы с ним очень быстро поладили.

Правда мир длился ровно до следующего утра, пока между нашей робкой и едва зарождавшейся крепкой дружбой на целый час не захлопнулась дверь. В ванную…

Дело в том, что этот половой гигант всерьез обеспокоен моей узкой душевной организацией – переживает, что я не выдержу тех подвигов, которые он непременно свершит, окажись мы в столь интимном помещении голенькими. А поскольку подходящее освещение и размеры зеркала имеются у нас лишь в ванной, по утрам теперь у нас действует закон – кто, первый встал, тот накрасился. 

Никогда еще я не был настолько пунктуальным. Но не в этом суть.

Суть в том, что Эйвери и его рассказам я «конечно, верю», но еще эта обаятельная кнопка «совершенно случайно» оказался фамильяром Роуза. Удивительное совпадение, не правда ли? У Эверли – Вив, у Эйвери – Роза.

И кто бы подумал, что так бывает.

Когда я предложил своему самому лучшему, самому умному, самому красивому и «конечно же» самому суровому альфачу академии сшиться с Роузом, я рассчитывал, что Рози оценит мой ему подгон в виде жуткого членистоногого.

Этого не произошло.
Все последующие недели я с недоумением наблюдал, как мой ведьмак чуть ли не облизывает гигантскую многоножку, и понимал, что и здесь Роуз меня наебал.

Но речь не об этом.

Сегодня Эверли не придет. А это значит, убедив Эйви уступить мне Роуза, я смогу «абсолютно случайно» вынудить своего ведьмака побыть со мной рядом.

И вот, сижу я на скамеечке, изображаю безразличие. И делаю это с тем изяществом, за которое в академии давно пора выдавать грамоту, а не и пару выговоров. Глаза в состоянии угрозы, стрелки выточены, ресницы тяжелые. Каждый их взмах – декларация независимости. Я листаю телефон, и листаю так медленно, что эти действия можно было бы принять за медитацию. Так я глушу нарастающую панику, чтобы она случайно меня не выдала.

Я не смотрю в его сторону. Вообще. Ни миллиметра. Я гордая птица, львица, тигрица, Богиня, и все прочее. Вот только пульс стучит короткими очередьми, и колени дрожат так, что юбку трусит неровной волной. Пальцы делают вид, что я читаю новости, а сами обновляют экран с частотой, достойной биржевого трейдера в дни кризиса.   

Так моя внутренняя деградация фиксирует степень позора – я жду.

С царским видом жду. Со стороны, конечно, выглядит все просто: Вивьен тупит в экран. Но внутри все звенит, потому что Роуз совсем рядом, я это чувствую на каком-то феноменальном уровне восприятия. И если эта сволочь испортит мой гениальный план, мне придется самому к нему подойти. А это удар ниже имиджа.

Тревожно. Очень тревожно.

Отредактировано Vivian Rook (06-03-2026 03:29:54)

Утро успело стать унизительным еще до моего появления на этой скамье. Ради нескольких минут рядом с Роуз я провернул парочку уклончивых маневров, цепочку неловких объяснений и дипломатическую миссию с соседом, что в сути, конечно же, является моим привычным поведением, но при наличии в истории одного мудака с цветочной фамилией отдает гаденьким послевкусием.

Унижение (в случае с Розой) подается маленькими порциями. И очевидно, эта падла нарочно ведет себя так, чтобы я сумел распробовать каждую из них.

И вот я - человек с тонкой душевной организацией и безупречной осанкой - вынужден сидеть и делать вид, что мне не обидно получить от этого пидара брезгливое «и ты здесь».

Унизительно.
Утомительно.
И если быть честным, то вообще несправедливо.

В своих фантазиях я все иначе представлял. И конечно же, его «ярко-выраженный» восторг своим вниманием поощрять не стал – лишь слегка приподнял подбородок. И средний палец приподнял тоже. Чтобы совсем уж не быть сволочью.

Не понимаю почему, но Роуз меня бесит и делает это с каким-то уже научным постоянством. Стоит ему оказаться рядом, и самый обычный момент портится в лучшую сторону. Я – весь из себя идеальный и собранный, безукоризненный, с лицом человека, который ничего и никому не должен – чувствую при этом почти физическую потребность взглянуть на него хотя бы краешком глаза, а еще ощущаю, как тишина между нами начинает вести себя распущенно.

Все же сдаюсь.
Смотрю на него молча. Выжидательно. Даю ему последний шанс заслужить мое расположение ртом, а не шарами, приставленными к носу. Я смотрю на него очень долго. Выжигаю из-под ресниц слова «не тупи, тормоз», но делаю это с холодной педантичной брезгливостью, с которой рассматривают подозрительное пятно на простынях.

И в этот миг меня кольнуло неприятным, даже обидным изумлением – каким образом один и тот же парень умудряется одновременно вызывать во мне столько противоречивых чувств?

Губы складываются аккуратно, даже чинно:

- Сбавь пафос, милый. Для такой физиономии наша встреча слишком скромный повод.

Больше мне нечего ему сказать. Мир полон подлецов, истериков, нарциссов, подонков без фантазии и трусов. Под каждую разновидность я давно выработал особую интонацию. А тут – редкий экземпляр. Парень, у которого хватило бы сил на наглость, на грубость, на ревность, на драку, да даже на пошлость! На что угодно! Но я сижу в культурном шоке, потому что ничего из данного ему арсенала, он не использует.

Нас выручает препод - хотя бы отвлекает, давая передышку от неловкого момента. Его я слушаю с деланной приветливостью, а после провожаю безучастным взглядом. Вроде все идет по плану, но ловлю себя на мысли, что куда больше теперь хочу цокнуть копытом и прогарцевать к выходу, чем терпеть эти выходки Роуза.

Смотрю на него в последний раз – скалится. Разумеется, скалится. У некоторых мужчин это почему-то считается достойной заменой внятной речи. 

- Еще немного и я начну путать твою ухмылку с интересом.

Встаю. Телефон отправляется в сумочку, сумочка на плечо, и я уже готов совершить тот редкий благородный поступок – уйти без истерики, и, естественно, в ту же секунду передумываю.

Подхожу к Роузу вплотную. Пусть запомнит эту нашу связь без всякой пошлой мистики. Рассматриваю его наглую рожу с самой красноречивой придирчивостью, а после смахиваю несуществующую пылинку с края ворота его пиджака, и говорю тихо. Практически мурлычу. Только склонившись, и касаясь губами его уха:

- В следующий раз, милый, либо уже сделай со мной что-нибудь предосудительное, либо перестань смотреть так, будто собираешься. Мне надоело, что ты таскаешься за мной все время и вздыхаешь.

И на том отстраняюсь, пока фраза еще теплая. Поправляю сумку и, цокнув каблуком (нет, я не фриц, и не гусар тоже), оставляю его и дальше строить из себя царевну. Я и без того для нас двоих проявил сегодня слишком много душевной филантропии (даже если Роуз об этом не знает), так что с меня инициативы хватит.

Разворачиваюсь и, понимая, что сейчас настрою против себя очередного препода, все равно без объяснений, зато с величием Беллы Хадид, двигаюсь в сторону выхода. Прогулом больше, прогулом меньше. Подумаешь.

Лишь бы Роуз наконец усек, что со мной как со всеми нельзя.

Отредактировано Vivian Rook (12-03-2026 15:04:09)

Нет, я, разумеется, могу и дальше вести себя так, будто меня подвела трагическая глубина натуры. Будто я пал жертвой собственной хрупкости, тонкости, особого устройства – ах, не трогайте меня, я слишком чувствителен для этого мира. Звучит роскошно. И, что приятнее – полностью меня оправдывает.

Но правда оказалась до омерзения простой, вульгарной и без всякой литературной компенсации. Такой, после которой не вздыхают - морщатся.

Все было испорчено.

Я вылетел из аудитории с тем оскорбленным изяществом, с каким обычно жены дипломатов покидают светский прием, если им подали дурную новость и теплое шампанское одним сетом. Но шаг за шагом вся моя породистая спесь, вся изысканная манерность неизбежно преображалась и превращалась в обыкновенное дешевое бешенство. Такое, при котором не цитируют Уайльда. Такое, от которого хочется что-нибудь пнуть и немедленно закурить.

До сих пор не понимаю, в каком припадке доверия я согласился променять свою карьеру на этот провинциальный Хогвартс, где нет даже вай-фая. Кажется, меня сюда оформили по какой-то мошеннической схеме: сдаешь понятную (и развратную) жизнь, получаешь лекции о высшем замысле, совместимости душ и астральное сводничество. Нет, правда, гениальная сделка. Я ради чего бросил сцену? Ради сомнительного мальчика, которого надо заводить с ноги, иначе он только стоит в сторонке и вздыхает с отсутствующим видом?

Роуз ведь даже не мой типаж!!!

Да, он красив. Но красота без аппетита утомляет меня быстрее голодной диеты. Мне никогда не были нужны мужчины, у которых желание надо нащупывать, выпрашивать и в конце еще и благодарить за проявленную смелость. В моих фантазиях на месте судьбоносного избранника обычно стояло существо, рядом с которым я могу позволить себе роскошь побыть слабым, капризным и избалованным вымогателем ласки. Такой, который может прижать, подмять, выебать, а после молча искать ремень на полу, пока я лежу и думаю, что связался с животным.

Но мне достался Роуз.

«…»

Смотреть можно, пользоваться - попробуй еще уговори.

В итоге с Роузом мне приходится быть методистом. Очень сексуально, конечно - бесконечный мастер-класс по перевоспитанию тупицы.

Но главное другое.

В бешенстве я совсем по-другому, и вполне конкретному поводу. Час подготовки. Час!!! Я собирался получить от этого дня совсем иной результат – устроил собственной заднице предсвадебный ритуал с таким трепетным, хозяйственным усердием, с каким матери собирают дочерей на выданье. И трусы, надо сказать, выбрал восхитительные – такие, у которых задняя часть устроена с особенной щедростью, будто меня перевязали для праздничного вручения. Ничего лишнего, ничего скромного, только соблазн и открытость, от которых даже к зеркалу становилось опасно поворачиваться спиной. И все это добро предназначалось Роузу. Все это добро томилось под юбкой, скучало, оскорблялось вместе со мной – и ради чего? Ради его очередного топтания на месте? Ради похабщины?

Блять.

Он должен был получить меня готовым, горячим и согласным на все самые бесстыдные формы гостеприимства. Должен был стянуть с меня все лишнее. Стащить это кружевное безобразие медленно, руками, зубами – мне, в сущности, без разницы. Должен был усадить меня, уложит, поставить – выбор я бы оставил за ним. Лишь бы наконец Роуз перестал вести себя со мной и моей задницей как с пыльной музейной реликвией и пришел в нескрываемый восторг, который я от него - придурка упрямого – столько времени с упованием жду! 

Меня походу следует освятить как покровителя напрасных ожиданий!

Но удивительно то, сколько труда я вкладываю в мужчин, которые не понимают цену собственного везения. Еще удивительнее, как бездарно мое тело саботирует мою же гордость. Потому что умом я давно понимаю, в каких именно выражениях пошлю к черту Роуза при следующей встрече, но ниже пояса все это время ведется возмутительная самодеятельность. Вот это и бесит. Не моя глупость и не мое тщеславие. И даже не сорвавшиеся планы на это дурацкое совместное занятие. Бесит, что при всей трезвости рассудка, желание внутри меня лишено всякой логики.

Но ничего, я не унывающий. Уныние — роскошь для людей без воображения. С Роузом я разберусь. Не сегодня — так в другой раз. Не лаской — так системным насилием. Выучу. Выдрессирую. Объясню этому скорбному херувиму, что я не икона. Меня не нужно созерцать, меня нужно трахать.

Желательно почаще.
И по-жестче.

За всеми этими размышлениями я почти разогрелся до состояния, в котором мне начинают идти уже совсем непристойные мысли, как вдруг за спиной очень своевременно прозвучало:

- Стой.

… и все мои роскошные внутренние монологи разлетелись.

Я не обернулся сразу (еще чего!). Нельзя так дешево сдавать позиции. Но когда Роуз все-таки меня нагнал, внутри вспыхнуло маленькое, жалкое, почти радостное облегчение - этот заторможенный ангелок с замашками дворового ублюдка наконец совершил над собой усилие и сделал то, что давно был должен.

Я повернулся медленно, с тем надменным выражением лица, за которое меня однажды, надеюсь, канонизируют. Роуз был уже рядом – красивый, злой, запыхавшийся - схватил меня за руку так резко, будто сам испугался, что, если промедлит еще немного, я растворюсь ему назло.

Смотрю на него вопросительно. Глазками хлопаю. Жду.

- Знаешь.

«…»

Хлопаю глазками еще раз. Ничего не происходит.

«…»

«Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог»

«…»

Есть у Розы дар - брать ситуацию, уже достаточно безусловную, уже вполне готовую к развязке, и портить ее своей запоздалой сообразительностью. Я смотрю и никак не могу отделаться от одной, в сущности, очень скромной мысли: почему мужчины всегда так мучительно усложняют то, что можно решить красиво, быстро и с пользой для обеих сторон? Упал бы уже на пол, обнял мои щиколотки, облизал мои ноги с видом человека, который наконец нашел свое счастье. Всем бы сразу стало легче.

Но он стоял передо мной - взлохмаченный, в паршивой степени опрятный – и тупил.

«...»

Я, конечно же, в своем возмущении был великолепен. Уже готовился сказать ему что-то убийственное, тонкое, гадкое. Но именно в тот момент, Роуз меня поцеловал. И мое тело моментально капитулировало – я сам подался к нему навстречу.

В следующую секунду я уже обнимал Роуза за шею, сам подставлялся под поцелуй с таким бесстыдным доверием, что от этой внезапной податливости меня самого почти замутило. Почти. Потому что ниже пояса все было куда убедительнее моей рефлексии: член затвердел сразу же, уперся между нами с такой откровенностью, что изображать из себя ломкую недотрогу становилось технически проблематично и потенциально невозможно. Я вцепился в Роуза без всякого изящества, прижал к себе крепче, впустил глубже, целовал жадно.

Господи, до чего же легко меня все-таки обезвредить одним простым и страстным поцелуем.

Под юбкой давно наступило безобразие, после которого человека либо трахают, либо усыпляют, из милосердия. Не отрываясь от его губ, я перехватил Роуза за кисть без всякой деликатности - ее во мне к тому моменту уже не осталось. Провел его руку вниз, по своему бедру, под край юбки, и усадил его ладонь туда, где ей полагалось быть давным-давно - к себе на ягодицу.

- Что прям здесь? – мурлыкнул ему в губы с той наигранной стыдливостью, которая всегда выглядит на мне слишком неправдоподобно, - Или отведешь даму в укромный уголок?