Короткие мгновения теплого лета пролетают быстро, как реактивный самолет: достаточно одного взгляда в небо и, кажется, они уже пронеслись. И все те дополнительные занятия, вылазки в оранжерею, небольшие разговоры с Селиной  и многое иное — фикция растянувшийся на месяцы сон, оставляющий после себя привкус недосказанности и — впервые за долгое время — ощущение принадлежности.
Брось собаке кость. Покажи, где ее место. Иногда этого достаточно для счастья и воодушевления.
Дай время. Возможно, ей удастся забыть старые отступления.

К началу второго курса Адриан уже достаточно знает про связь в теории. На практике — он волочит Валентайна из теперь уже общей комнаты общежития, чтобы прощупать ее. "Я соскучился", — бросает он где-то невзначай между фразами. А вместе с тем ему нравится, что Гленн не стремится сопротивляться. Он воспринимает это как хороший знак. Даже если собственная магия выходит из-под контроля, а руку сводит от боли судорогой — просто не давай знать, держи лицо, держи связь. Даже если фамильяра продолжает выбрасывать из звериной формы.
Снова.
Снова.
Снова.

Тяжелый выдох.
Небольшой подъем и фатальный спуск вниз. Каждая новая попытка — привкус разочарования. Левая рука покраснела от разрядов, в то время как пальцы обрели неестественную бледность. Ладонь он замотал бинтами, и все равно порой пальцы подрагивали в мелких судорожных движениях, как крылья пойманного насекомого.
Вчера они снова пытались, и одного удара было достаточно, чтобы пошатнуть хрупкое равновесие льва. В итоге весь прошлый вечер он провел за инструментами, пришивая к ремешку металлические пластины. Возможно, так будет лучше. Он сомневался. И все-таки подчинялся идее.

Наутро он выбрал направление в сторону леса.
Это был теплый день. Один из тех, что еще ничем не предвещают скорое наступление осени. Зеленеющий и благоухающий, спокойный, не предполагающий много мыслей и не располагающий на работу. Под тенью смешанного леса было прохладно и влажно. За территорией кампуса было тихо. Никаких голосов одногруппников, никаких мелодий чужих телефонов. Ничего, что могло бы потревожить или отвлечь. Главное, быть осторожным.
Под ногами хрустнула ветка. Послышалось хлопанье крыльев смахнувшей с ветки птицы.
Адриан бросил лишь мимолетный взгляд, но не остановился, углубляясь в лесную чащу.
— Мы с профессором Лунд собирали здесь растения для зелий. Неплохое место, — прокомментировал Арье, когда они вышли к небольшой поляне. Солнечные блики играли на траве, проскользнув между кронами деревьев, под легкими дуновения ветерка покачивались травы.
К концу тренировки их, вероятно, сожрут насекомые. Так что насладиться видами стоило заранее. До того как станет совсем не до того.
"Насладиться", — громкое слово для Арье. Все его мысли — рой шершней, который в любой момент может броситься в атаку. Что, если снова не получится? Что, если Гленн решит уйти? Сомнения — яд, медленно превращающийся в самоистязание.
Адриан закрывает глаза, чтобы почувствовать присутствие фамильяра. Сосредоточившись, он может уловить связывающий их поток. И ощутить удовлетворение от подтверждения связи.
Связь была его золотым билетиком на кондитерскую фабрику Вилли Вонки. Только это была не фабрика и называлось все иначе. И все же — связь была чем-то, что подтверждало его право находиться здесь, право строить мечты и надеяться на будущее. "Ты мой золотой ключ. Ты не можешь просто взять и уйти", — Адриан слишком много ставит на карту для того, кто знает, чем все обещает закончиться.
И все-таки он намерен добиться своего.
— Я хочу попробовать сегодня немного иной способ.
Он ставит рюкзак в траву около клена. Визжит открывающаяся молния. Из разверзшейся пасти Елита-Лихтенберг достает самодельный ошейник. Он выпрямляется и показывает его Валентайну.
Ему досадно, что, чтобы почувствовать чужие эмоции, ему все еще требуется касание. Проще было бы иметь возможность забраться в мысли Гленна и покопошиться в них, как в каком-то старом, наполненном множеством документов архиве.
— Ты готов?

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (11-02-2026 12:43:02)

Вес ошейника — последнее, что его сейчас волнует. Адриан почти не обращает внимание на то, как она тянет мышцы плеча, ощущая лишь сжимающееся изнутри напряжение. Вот сейчас Гленн подхватит ошейник, повертит в руках и даст понять — "нет, Адриан, играть в твои недоБДСМ игры мы не станем". В его глазах холодного зимнего неба скользнет скрытая усмешка. Но Арье уверен: он ее поймает.
Он потратил слишком много времени, чтобы создать свой ошейник Франкенштейна.
Когда его конец оказался в руках фамильяра, Адриан не смог не подумать: "Оценишь ли?" Он видел, как с видом опытного товароведа ломбарда Гленн повертел его. "Пять центов. Нет, два", — издевался в голове самокритичный голос. И Адриан чувствовал, как к горлу подкатила едкая горечь ненависти.

Иногда он хотел изловить эту мелкую блоху, вбурившуюся под его кожу и отравляющую его жизнь своими колкими укусами-замечаниями. Он хотел, чтобы она перестала перебирать миллиарды голосов и замолчала. Он знал, как ее заткнуть... но старые способы больше не казались приемлемыми, хотя и неплохо сработали бы даже теперь.

Валентайн не стал критиковать или спорить. На его спокойном лице промелькнуло что-то сродни смирению, и Адриан сглотнул дерущий горло ком, кивая. Это казалось неправильным. Но кто такой Арье, чтобы сооружать себе крест и требовать от своего фамильяра пробить его руки стигматами?

Уж точно не святой...

Святые не били током провинившихся и оступившихся. Не создавали для них ошейники. Не смотрели за тем, как их тела переламываются, чтобы собраться снова. И не нужно говорить, что молния — символ божьей кары, что небо — Его дом. Адриан знает свои грехи, как пять пальцев. И сам же смеется над потугами затереть грязные пятна.

Ведь, кто, если не он, оправдывает все, что происходит здесь, благой целью? Внутри у него все переворачивается, когда Гленн отходит назад и опускается на четвереньки. Каждый раз, когда это происходит, Адриан борется с желанием сказать ему встать, оборвать это все. Когда начинается следующий этап... Адриан просто хочет отвернуться и не смотреть. Но каждый раз заставляет себя наблюдать за метаморфозой, слышать хруст каждой кости, улавливать каждую перемену в лице Валентайна, теряющем свою человеческую выразительность, сменяющимся звериным оскалом.
От этого зрелища мутит. Во рту пересыхает. Первый взгляд льва, который предназначается Арье, поляк читает как: "Это ты сделал со мной". И тогда внутри поднимаются волны страха.
Адриан не вздрагивает.
Но позволяет себе маленькую слабость, когда лев подходит ближе и обдает его теплым дыханием. Пальцы ведьмака мягко касаются подбородка хищника, скользят по его шее, зарываются в достаточно короткую гриву. Будто бы пытаются успокоить. Но уже скоро эти же пальцы затягивают на шее пещерного льва ошейник.
— Не туго? — спрашивает ведьмак, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и ровно. Не выдавал ни страха, ни заботы. Эмоции в этой картине были лишним элементом, который мог разве что помешать. И Адриан снова и снова запрещал им вылезать наружу.
— Не Ruffwear, конечно. Но что имеем, — почти механически фыркает себе под нос.

Когда с ошейником покончено, он отступает назад. И закрывает глаза.
Связь. Он нащупывает ее уже без больших затруднений, узнает из множества ощущений. Он по-своему гордится собой.

— Три раза с предупреждением. Потом без, — произносит Адриан. И бросает взгляд на перемотанную руку.
Он сомневается в том, как все пройдет. Решив сменить метод, он лишился чего-то важного: теперь он не мог следить за тем, как меняется состояние фамильяра после очередного удара током. Эта цена была ему неприятна.
— Постарайся сконцентрироваться на том, что чувствуешь вокруг.
Опиши это мне?
Но лев не может говорить. Не может писать.
Слишком сложно убедить себя, что это просто лев.

— Сейчас.

Адриан напрягает руку, вскинув ее в сторону Гленна. Треск электричества. Ослепляющая дуга впивается в ошейник, а потом — пробивает тело фамильяра разрядом.
В воздухе пахнет паленой шерстью.
Ведьмак отпускает тут же.

Это проверка. Калибровка.

Травянистый лесной воздух наполняется свежестью озона, к которой примешивается удушающая паль. Она щекочет нервные окончания, посылает разряды глубоко внутрь головного мозга, откликается условной реакцией, впившейся в подкорку еще в детстве, — страх. Запах паленой кожи, языки пламени, которые облизывают стены детской комнаты. Ужас, застывающий в глазах доисторического льва за мгновение, перед которым его оболочка схлопнется и оставит на земле бьющегося в судорогах человека.
Страх — это то, что объединяет их в момент удара. Немая паника, пришедшая из времен, которые не застали ни первые люди, овладевшие огнем, ни рамапитеки — она появилась раньше, она была глубже. И потому ощущалась удушающе ярко.

Адриан заставил себя выдохнуть, сжать губы, чтобы подавить дрожь. Заставил себя смотреть, как фамильяр бьется в агонии. Не дал себе подойти. Внутри все сжималось. Но так было и раньше. Десятки попыток до этого. В голове мечется вина. Скованный в цепях зверь, который может только повторять: «прости».
Он только что причинил вред самому сокровенному, что у него только может быть.

"Прости".
Адриан хочет произнести это короткое слово. Но как собственный же надзиратель он запрещает себе усомниться — они делают это для блага. Не из желания навредить. Лучше его ударит ток из родной руки, чем чужое копьё.

Ткань на штанинах натягивается.

Адриан смотрит на Гленна сверху вниз.

Он выглядит таким несчастным, когда, перепачканный в следах осеннего леса, хватается за свою родственную душу, как за последний островок безопасности. Он выглядит таким отчаянным и жаждущим. Что Адриан не может ему отказать.

Арье поддается своему инстинктивному желанию — опуститься на колени, обхватить руками, прижать к себе крепко.

От Гленна пахнет дымом. Ошейник остался валяться где-то на земле. Он дрожит, обжигает своим нервным перепуганным дыханием. Адриан сжимает его, утыкает носом в шею, гладит голову, будто бы обещает, что здесь, в этой небольшой тесной клетке, созданной его тонкими руками-прутьями, он будет спасен.

Адриан не может оттолкнуть его, когда он выглядит так.

Их сердца бьются часто. Волнение и ощущения от контакта накладываются друг на друга, вступают в резонанс, отчего сложно не потерять голову. Арье кажется, что он и сам чувствует чужую боль. Чувствует, как сводит мышцы судорогой. Как варятся органы от мощного удара электричеством.

Теперь они оба дрожат, тяжело дышат, теперь у обоих на одежде остались грязные пятна и опавшие листья.

Адриан сам не замечает, как сжимает в побелевших пальцах волосы Валентайна.

Это недолгий перерыв. Возможность перевести дыхание. Вспомнить, что годы назад что-то заставило их связать судьбы друг с другом — и вряд ли это "что-то" было ошейником, прошитым металлическими пластинами.

— Тише. Я здесь, — Адриан замирает. Он ждет, когда страх начнет ослабевать, когда эмоции потеряют свою ошеломляющую яркость, перестанут слепить.

Он чувствует себя слабым, потому что из раза в раз позволяет Гленну остановить себя. Перекручивается, ломается изнутри, когда видит, как фамильяра выбрасывает из формы. Боится.

Пальцы касаются щеки Гленна, Адриан заставляет себя чуть отстраниться, чтобы посмотреть в его глаза.

Кажется, они никогда не бывают так близко, как сейчас, в минуты боли.

— Не получилось.

Простая констатация факта. Очевидная для Валентайна даже более, чем для Арье.

У них никогда не получается.

— Удар был слишком силен? Почему ты не справился?

Голос звучит с привычной нотой прохлады, на лице — керамическая маска. И только в глазах всполохи проигранной войны. Пальцы осторожно ощупывают шею Гленна, взгляд изучает его — Адриан не готов спросить вслух, но вне этого он ищет следы травм, желает убедиться, что все обошлось. Он знает, что удар током пробивает изнутри. Но хочет верить, что, если прислушается к связи, то поймет, когда все выйдет из-под контроля.

Это немного успокаивает его. И отступающий страх дает место иным эмоциям и мыслям.

— Если так продолжится, мы умрем на первой же полевой миссии.
Адриан морщится. Он первый захлопывает дверь:  заставляет себя отстраниться, встать на ноги и смерить разочарованным взглядом Гленна —  смерил бы и себя, если бы мог взглянуть со стороны. Когда ужас, пронесшийся сквозь века, ослабевает, перед Арье встает ближайшее будущее и липкий холод тянущегося следом прошлого. Ведьмак вспоминает, зачем они все это затеяли, и понимает, что не может поддаться внутренней слабости еще более и сказать заветное: "Хватит".
— Вставай. Я не рассчитал силу. Это больше не повторится. Я понял. Ты еще не готов к такому.
Арье отвел взгляд и скрестил руки на груди.

Напряжение уходит постепенно, стекает с подрагивающего тела юноши и впитывается в лесную подстилку. Что за корм это будет для растений и грибов, которые произрастут на этом месте? Питательная прикормка, в которой в неопределенных пропорциях смешаны страх, раскаяние и боль.
— Это я, — слова звучат слишком неуместно. — Я испугался. Поэтому выпал.
Слишком искренне на фоне наигранного льда, которым обдает фамильяра Арье.
Он стоит, сжимает губы, закрытая поза — все, как по учебнику по практическому профайлингу. Он взором поймал и протянутую руку, и что-то пугающе родное во взгляде Валентайна. От этого он хотел поежиться. И лишь сильнее прятался в свою скорлупу, отдавая неумолимые приказы: "Нет, ты не можешь быть с ним мягким" — не haven't, а to must't.
Скоро и эта картинка искренности начала трещать, сыпаться осколками. Адриан не успел спросить не то что бы вслух, но даже мысленно, что за порыв испытал Гленн в момент, когда его ведьмак отстранился. Не спросил и того, что Гленн чувствовал до этого.
"Он боится не тебя, а удара током".
Достаточно лишь заставить себя в это поверить. Потом, когда снова захрустят кости и послышится звук рвущейся плоти, когда родной голос начнет гаснуть, сменяясь рычанием раненого животного, — поднять взгляд к небу. "Помоги, Господь, ведь не из зла, а лишь, чтобы исполнить волю твою". Боль не остановится. Не угаснет после единственного всполоха. Гленн знает это. Так же, как и Адриан.
Они подписывают договор собственной кровью, которая сочится по красным нитям. А, может, нить их оттого и красна, что пропитана алым.
Адриан достает из кармана платок. Аккуратно вытирает шею, на которой остались влажный след дыхания и липкое ощущение налипшей грязи. Отряхивает одежду. Очевидным будет забросить ее в стирку, когда они вернутся. Привычно, Елита-Лихтенберг пытается просчитывать все наперед. Привычно, у него это не слишком хорошо получается.
Он обращает взгляд к доисторическому хищнику. Прячет платок. Пройдя несколько шагов, поднимает с земли ошейник.
Он еще теплый. От удара электричеством и от массивного тела зверя.
Когда Гленн приближается, Адриан наклоняется к нему немного. Если бы он хотел, то смог бы сломать хрупкую человеческую шею одним ударом лапы. Но Арье ему верил. Он склонился ближе, пальцами прошелся по подбородку льва, коснулся его шеи.
— Тебе нечего бояться. Я не позволю тебе пострадать, — обещает Елита-Лихтенберг, вкладывая в свои слова всю убежденность, которую только мог бы найти. Он хочет, чтобы эта убежденность достигла и подрагивающих округлых ушей.
Ошейник стягивается на шее большой кошки.
Адриан жмурится и прижимается ко лбу Гленна своим.
Потом отпускает.

Когда Гленн отходит и начинает метаться кругами, это начинает напоминать игру в "Стулья". Только вместо мелодии  — изменения потока. А стула в середине нет — как бы ни старался, ты всегда будешь проигравшим.
Адриан видит страх в осторожной походке, в неровном дыхании, в отблеске расширенных зрачков.
Какая-то часть его в ответ на то требует отступить.
Вторая — называет его трусом. Останавливаться нельзя.
"Сейчас!"
Удар. На этот раз он был мягче. Но это не помогло. В воздухе затрещала электрическая дуга, она вгрызлась в ошейник, потом — пробила насквозь тело доисторического зверя. И тут же "тело" рассыпалось, выпустив из своей утробы все такого же бьющегося в конвульсиях, такого же страдающего, обезумевшего от боли и ужаса человека, что и ранее.
Это не должно быть так.
Во рту поселяется кислота вины и раздражение, мысли смешиваются, Адриан сцепляет зубы и, игнорируя тяжесть в груди, делает два резких шага по направлению к Валентайну.

Катается по земле.
Жалобно стонет.
Пытается сорвать свою одежду, как вторую кожу.
Ошейник жалко болтается на шее.

Адриан резко склоняется. Его пальцы сжимают плечи Гленна и вдавливают его в землю. Он кричит в лицо фамильяра. Громко. Будто пытается заглушить стоны Гленна.
Он кричит — не только на Гленна. Но и на себя.
На мгновение их голоса сливаются. А потом, с растрепанными волосами, тяжело дышащий, с побелевшими от напряжения костяшками, Адриан замолкает.
Его потряхивает от напряжения.
От отчаяния. От злобы.
На себя. На Гленна. На... на все подряд.

Он сильнее сжимает ворот рваной рубашки Валентайна. Склоняется ближе.
— Co jest z tobą, do cholery, nie tak?!
Выдох сквозь стиснутые зубы. Внутри все клокочет. На глазах проступает от эмоций влажный блеск.
— Возьми себя в руки, Валентайн. Мы не можем постоянно топтаться на месте.
Он жмурится. Утыкается на миг носом в шею Гленна, как слепой котенок.
Потом поднимается. Он останавливает себя... достаточно быстро.
— Для того, кому досталась форма доисторического льва, ты до жалости труслив.
Он сплевывает эти слова, будто верит, что словесная пощечина заставит Гленна что-то переменить.
"Jak na kogoś, kto potrafi władać piorunami, jesteś strasznie bezużyteczny", — парирует Арье сам себя.
И прячет взгляд, ослабляя хватку.

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (23-03-2026 10:20:37)

Лес снова наполняется звуком растягивающейся кожи и хрустом костей, это его наказание — слышать каждую деталь превращения и не давать себе заткнуть уши. Треск лопающихся нитей. Ткань расходится по швам, рвется, словно бумана. Адриан хорошо понимает, что это значит.
Он смотрит на Гленна. На льва, который теперь лежит, завалившись на бок. От усталости его бока вздымаются и опадают слишком неровно. Мышцы подергиваюся. Землистого цвета шерсть становится... еще более измятой и грязной. На лесной подстилке валяются клочья рубашки и пиджака. Магия спала. Очевидно, на обратном пути Валентайн пойдет с голым торсом.

Шелест листвы. Движения фамильяра кажутся заторможенными. Адриан не говорит ни слова, опускается перед ним на колени и подается чуть ближе.
Его теплое дыхание треплет светлые волосы, обнажает темнеющие корни. Касания заставляют склониться.

Его клыки так близко, что стоило бы начать опасаться, но Арье не боится. Он прикрывает глаза и позволяет льву обнюхать себя. Принять как часть своего небольшого прайда.
И отстраниться, не вынеся вердикт, готов ли он разделить вечное одиночество на двоих.

Адриан сглатывает ком. Дыхание постепенно выравнивается. Эмоции в груди — жжение, которому он старается не придавать теперь большого значения. Рука ноет. Поляк наблюдает за тем, как лев сворачивается в клубок, будто бы прячется или выражает протест — "Нет, Адриан, мне надоели твои игры". И все-таки серые глаза внимательно следят за ведьмаком. Арье чувствует это.

Он бы лег на лесную подстилку рядом с Гленном. Смотря на голубое небо, закрывающееся медленно желтеющими кронами деревьев, он бы невольно вспомнил строки старого стихотворения.
Zranionym sercom potrzeba
Błękitów nieba,
Skrzydlatej modlitwy gońca,
Pogodnych uśmiechów słońca,
Ciszy bez końca...
Он бы закрыл глаза. И позволил бы мгновению превратиться в вечность, которую они назовут "передышкой". И не будет искр и гневных взглядов, не будет разочарования, боли и страха.

Так почему же он не ложится? Отталкивает идею, как спасительную лодку, и наблюдает за тем, как она все дальше и дальше отплывает вдаль безграничного озера. Ветер мягко покачивает ее на волнах. Но прибой недостаточно силен, чтобы вернуть ее к побережью.

— Ты себя слишком жалеешь.

Лодка скрывается из поля зрения, тонет в туманном горизонте. Адриан поднимается на ноги, изучает внимательным взглядом фамильяра. Гленн учил его, что в тренировках важен и отдых. Баланс. Арье плохо выдерживал его. Хотя прекрасно понимал — бить Гленна сейчас будет попросту издевательством над ним и над его звериной формой.
Адриан уверен, что, если сядет рядом, оттянет ошейник, то увидит под ним опаленную шерсть. Ощутит, как жар металлических пластин впивается в пальцы.
Действительно ли уместно здесь слово "жалеешь"? Естественный отбор сохраняет лишь наиболее приспособленных. И лев ищет способ выжить и не попасть под очередной разряд, который будет пытаться сварить его органы изнутри.
А человек заставляет его лежать смирно и принимать. Каждый удар. Каждый вскрик. Каждый безумный приказ.

Адриан не в силах понять, на каком этапе программа дает сбой. Загрузка, запуск, пара мгновений — вылет.
"Не не в силах", — поправляет сам себя. Пальцами надавливает на глазные яблоки. Выдыхает тихо.
"Не хочешь", — подсказывает.
Только так можно объяснить, что он воротит нос от причин, которые положили прямо перед ним. Он отворачивается. Не хочет видеть это черное липкое чувство страха в чужих глазах. Не хочет обнаруживать, что оно тонкими склизкими ниточками соединено с ним. Что нити становятся плотнее после каждого удара.

Он снова на ногах. Отступает несколько шагов. Сжимает зубы.
Кто он в этой игре? Наставник или палач?
Он протягивает руку, говорит, что друг. Но эта рука не кормит — она обжигает электрическими искрами.
Арье с шумом вдыхает лесной воздух. Их опутывает тишина. Адриан чувствует, как она забивает горло, как прорастает внутри, подобно грибному мицелию. Невыносимо. Удушающе.
Он ощущает, как маленькие серые глаза буравят его спину. Он думает, должен ли продолжать или сказать, что им лучше остановиться. Потом вспоминает, что в таком случае оставит в дневнике еще одну запись о неудаче. Это определяет его выбор.
— Сейчас, — громко произнес поляк, резко обернувшись и вскинув руку.

Удара не последовало.

Подумать только...
Адриан моргнул. Он сжал и разжал пальцы, ожидая укола боли от остаточных следов тока. Даже почти поверил, что ощутил их. Почувствовал, как стукнуло по пальцам и поползло по нервам электричество.
Ложь.
Арье опускает руку, наблюдая за тем, как снова львиная форма рвется на части, как катается по земле зверь — оборотень — человек. Под его телом хрустят ветки, шорохами откликается трава; сучья, корни, камни — впиваются в бока и обещают оставить на обнаженном торсе синяки.
Он кричит. От этого нечеловеческого вопля закладывает уши.
Пробиваются слова.
Адриан чувствует, как горлу подкатывается кислое ощущение вины. В груди жжет протест. Пальцы холодеют.
Он выдыхает тяжело. Говорит себе: "Я ничего тебе не сделал". Сам себе не верит. Не знает почему. Или не хочет знать.
В конце концов — все затихает.
Адриан смотрит на то, как Валентайн, перепачканный грязью и своей кровью, лежит на земле, как неровно вздымаются его бока. Он по-своему красив в этот момент своего упадка и слабости. Адриан видит, как продолжает течь алая струя из его носа, как подрагивают светлые ресницы. Как поблескивает пот на полуобнаженном теле. Чувствует на себе пронзительный взгляд. На деле, пустой. В мыслях, пытающийся устыдить. "Я знаю все, о чем ты думаешь", — говорит ему блеклый серо-голубой взор.
Адриан качает головой. Отводит взгляд в сторону.
"Неправда. Ты ничего не знаешь", — молча обращается к своему собеседнику, ставя точку в их несостоявшемся диалоге.
А потом подходит ближе.
Он опускается на корточки перед Гленном, ничего не говоря. Аккуратно стягивает с него еще теплый ошейник. Задерживает взгляд на лице. Убирает спавшие на то пряди.
Пытается не показать, как дрожат собственные руки.
— Удара не было.
Говорит ровно. Но допускает маленькое сомнение: что удар все-таки был, только Адриан не смог за ним уследить.
Он не спешит поднимать Валентайна. Не на этот раз. Наоборот, аккуратно ложится на землю рядом с ним, словно бы позабыв о своей выдрессированной аккуратности и чистоплотности, придвигается немного ближе, кладет руки на его щеки.
— Бесполезный лев, — произносит тихо, пока подается ближе и зарывается пальцами в светлые волосы, мягко и успокаивающе массируя голову и перебирая пряди.
Здесь, близко к земле, пахнет травой и сыростью, маленькая жизнь кишит средь невысоких зарослей, но она ничего не значит. Стоит абстрагироваться лишь немного, и ее нет. Есть только они вдвоем.
Никаких косых взглядов.
Никаких камер.
Но сердце все равно стучит слишком быстро, а по нервам расползается волнение.
"Неужели ты боишься меня?"
Пауза.
— И такой же бесполезный ведьмак, — выдохнул Арье тише, вытирая кровь под носом своего фамильяра.
Хотел верить, что эти тренировки принесут хоть малейший результат. Но, кажется, они лишь вернули их дуэт назад, в самое что ни на есть начало. Можно было винить в этом любую из сторон — бестолку, это не поможет.
И потому хотелось просто забыть об этом очередном провале.
В старой жизни Адриан Елита-Лихтенберг всегда бы нашел немного покоя за клочочки своей жизни. В этой такой роскоши ему позволено не было.
Адриан задержал дыхание.
А потом уперся ладонями в плечи Гленна. Надавил них. Даже если ощутил сопротивление — не отступил, пока не свалил фамильяра на спину.
Маленькая игра, до тех пор, пока он не ощутит, что ведет себя слишком глупо. Он уже и так чувствует то: просто еще может прикусить язык, задержать дыхание — сделать что-то, чтобы заглушить восприятие.
На миг нависнет, потом — опустится на Валентайна.
— Не дергайся. Сегодня ты проиграл. Страшный человек смог одолеть грозного зверя.
Он выдержал паузу.
Его руки все так же лежали на плечах Гленна. Дыхание щекотало его шею.
— Теперь тебе придется выполнить одно его желание, чтобы доказать, что ты его друг.

Адриан почти смеется, слыша этот негромкий протест. Недовольное мычание отдает легкой вибрацией под ладонями. Трепещи, большой лев, ведь у человека есть пальцы и он овладел огнем. Этими пальцами он тебя приласкает, а теплом — заманит в свой дом.
Пальцы Арье холодные на контрасте с раскаленным телом Гленна. Они с робким интересом надавливают на его плечи, и поляк наблюдает за тем, как поддается давлению гибкая кожа.
Так странно ощущать, что что-то принадлежит тебе по одному лишь праву своего существования. "Мы в ответе за тех, кого приручили", — говорил Антуан де Сент Экзюпери. Адриан приручил пещерного льва тысячи лет назад, и он обещает заботиться о нем, даже если забота эта будет приносить боль.
Они связаны. И сейчас эта связь потрескивающим теплом поднимается по ладоням Арье, вверх по предплечьям, по рукам. Оседает внутри желанием свернуться доверчиво на груди и просто позволить ей пройти через все тело насквозь.
От леса пахнет хвоей.
От Валентайна — тоже. Запах антиперсперанта смешивается с легким душком кошачьей шерсти, пота и крови. А еще от него пахнет чем-то родным. Так что Арье расслабленно прикрывает глаза.
Он не чувствует протеста. И потому дает себе немного успокоиться рядом со своим фамильяром. В этот момент ему кажется, что они наконец сдвигаются дальше, делают шаг вперед. Без бесконечных едких комментариев. Без пламени войны, что разгаралась между ними с каждой новой попыткой прыгнуть выше.
Но правильно ли это?
Адриан смешливо фыркает и прикрывает глаза.
— Что хочу?
Ему страшно полностью потерять бдительность.
Не сразу он понимает, что упирается в его бедро, зачем тянется вниз вторая рука Гленна. Он неуверенно дает фамильяру коснуться своей щеки, оставить грязные следы.
Невольно отклоняется чуть назад. Прикусывает кончик языка. Следит за рукой Гленна, затаив дыхание.
Она чуть шероховатая, но теплая. И, кажется, что в ней заключено слишком многое.
Адриан сомневается, должен ли остановить Валентайна сейчас. Или позволить и ему, и себе ощутить это соприкосновение.
Есть в этом что-то действительно пугающее: он обнажает перед Гленном свои эмоции. Но лев под ним такой же раздетый.
Арье неловко ерзает, чуть приподнимается, невзначай уперевшись коленом Валентайну между ног.
— Я хотел пройтись с тобой по лесу. И проведать Люси, — он заглядывает в глаза Гленна.
— Вот мое желание.
А еще — не разрывать эту связь, ощущение контакта, которое доказывает, что во всем происходящем есть некий высший замысел. Она бурлит внутри шипучкой, превращает кровь в подобие газироки — это новый Yupi, только Арье хочет поклясться — совсем не вредный. Никаких консерваторов, ароматизаторов и красителей. Чистая магия.
Невольно поляк смущается своих мыслей и прячет взгляд.

Болезненный стон, вырвавшийся из горла Гленна, заставляет поляка настороженно замереть. Мгновение — и ладони, вымоченные безжалостной сыростью Англии, сжимают плечи Адриана. Арье поджимает губы. Хватка крепкая, даже болезненная — с её помощью фамильяр управляет им, как игрушкой. Это разбивает ощущение близости и связи, смещая невысокое тело в системе координат. Игровой аппарат «Хватай-ка», Glenn edition: теплые цепкие клешни подцепят тебя и отправят прямиком в отсек для выдачи призов. Слишком далеко от того места, где ты хотел бы находиться.
И слишком... естественно.

Адриан одними губами произносит тихое, нелепое: «Przepraszam...», краснеет и виновато отводит взгляд.
«Эй, солги себе — неужели тебе не понравилось?» Но это так не работает. Садясь рядом, Елита-Лихтенберг заламывает пальцы и в попытках унять мандраж бьет по своим мыслям в стиле Whack-A-Mole. В этом деле он тянет разве что на уровень новичка, а потому собственные слабости вновь и вновь притягивают его взор к фамильяру.

За ворота без рубашки?
А может, правильнее спросить: впустят ли обратно?

Ведьмак облизывает сухие губы. Он бы не выпустил его даже из комнаты... Но это неправда: он уже притащил его сюда и даже поспособствовал тому, чтобы лишить его этого элемента одежды. С одной стороны он горд, с другой — испытывает немой ужас от самого факта произошедшего. Наконец-то он может рассмотреть Валентайна с такого ракурса, изучить каждый изгиб рельефа его тела. Но на этот раз они слишком близко, чтобы это было допустимо и чтобы это не выглядело слишком... двусмысленно.

«Нам нужно было познакомиться на полгода раньше. Тогда бы я вписал тебя в список своих ошибок без всякого зазрения совести, Глуш. Где-то рядом с украденным прахом деда Богдана, серебряной статуэткой и вынесенным телевизором. Рядом с "колесами" и музыкой, бьющей в уши. Рядом с разбитой машиной и криком моего отца.
Ты пробовал секс под наркотиками? Говорят, весело...»

Адриан моргнул. Затем прикрыл глаза, возвращаясь к действительности и чувствуя, как грязь хрустнула на зубах.
Он знал, что и в Фасги можно достать вещества. Селина научила его: не стоит верить красивой архитектуре и магической пыли. Это не какой-то возвышенный потусторонний мир, а всего лишь его фрагмент, затерявшийся в такой же прогнившей и укутанной кокаиновыми дорожками реальности. Их не так много отделяет от того «вчера», из которого они вышли. Адриан пытается удержаться за это «немногое», но с каждой секундой руки болят всё сильнее.

— Есть сигареты? Йен.
Ведьмак давит смешок. Качает головой, выбирая из волос застрявшие листья — ну и глупость же он совершил, когда опустился рядом. Теперь всю одежду в стирку...
— Я не курю, Глуш, — он пожимает плечами и всматривается в лицо Валентайна. — И тебе не рекомендую.
У Гленна действительно интересный профиль. Вытянутый, с продолговатой переносицей и цепким взглядом. Даже кровавые следы и грязь его не портят.
На самом деле, Адриан и сам не отказался бы от сигареты. Мысли об успокоительном никотине вызывают легкое волнение.
Он давит пальцами на глаза.
Нельзя просто сказать себе «не хочу» или «не нравится». Остается только «нельзя».

— Ты прекрасно знаешь, что курение убивает. Мне не нужно цитировать тебе плакаты из поликлиники, верно?
И вот снова она: занудная интонация, которую поляк репейником подцепил где-то в прошлом и, приняв за послание или знак, притащил в настоящее. Он заливает её в уши Валентайну, точно воск, отвлекая и его, и свое внимание от вещей, которые значат гораздо больше, но о которых им лучше пока не задумываться.
Он снова смотрит на Гленна. На его попытки унять кровь из носа. Выглядит небрежно. Два из десяти.
Адриан тихо вздыхает. В комнате у него есть маленькая аптечка. Может, стоит для начала вернуться в общежитие, позаботиться о несчастных сосудах британца, а уже потом отправляться в это «путешествие»?
А может, и вовсе стоит о нем забыть? Адриан, как же так? Ты сам отвлекаешь его от учебы.

Задумавшись, поляк упустил момент, когда Гленн подался ближе. Он вздрогнул, когда длинные пальцы коснулись его ладони, заключая её в плен. По руке снова прошло приятное тепло, рассыпаясь мелкими мурашками. Адриан позволил себе пару мгновений, чтобы сконцентрироваться на этом ощущении.
Прикусил язык. Подался чуть навстречу.
Валентайн нес откровенную чушь. Они оба это знали.

— Мне не нужны жалость и попытки приукрасить случившееся. И тебе они тоже не нужны. Это было ужасно. Хуже, чем в первые разы, — Адриан говорил жестко, пряча взгляд, но знал: через это касание Гленн все равно почувствует его горечь и разочарование.
Он решил позволить ему это. Дал возможность знать, когда с тонких губ сорвется очередная ложь — в его повседневности она звучала так часто, что уже заменила собой всякую истину.
Ладонь Гленна скользит выше.
Арье прикусывает губу. Ему нравится это чувство. Он смотрит на руку Валентайна, нырнувшую под одежду. Такая большая, она с легкостью обхватывает его запястье. Ласковое покалывание возрождает образы и воспоминания. А вместе с ними — и стыд.

— Даже не думай, Валентайн. Меня этим не подкупить, — Адриан все-таки высвобождает руку. Он фыркает — то ли в шутку, то ли от смущения — и спешит подняться на ноги, отряхнуться и поскорее натянуть маску нормальности.
«Нет, мне вовсе не интересно, что бы ты еще мог сделать», — твердит мысленно Елита-Лихтенберг. Ему даже немного противно от того, как легко он проваливается в кроличью нору собственных фантазий. А ведь их даже друзьями можно назвать с большой натяжкой.

— Значит так: возвращаемся в общежитие, находим тебе рубашку, меняем тряпку на нормальную вату и тогда выходим? — поляк загибает пальцы, перечисляя пункты плана. Затем склоняет голову набок, терпеливо ожидая ответа.

Адриан мог слегка надломить губы в улыбке в начале фразы, но не в конце.
"Никто нам не даст так просто помереть".
"Ты правда в это веришь?"
Бирюзовые диски прощупывают выражение лица Гленна. Слишком спокойное. Слишком уверенное. Будто бы Валентайн действительно знал: если будет падать, то обязательно — на постеленный кем-то спортивный мат.
Потому и о жизни волноваться так сильно не стоит. И тем более — о смерти.

«Они помогают нам, пока мы чем-то полезны им», — задумчиво размышляет про себя Елита-Лихтенберг. Будто боится, что спугнет фамильяра своими словами — и тот вспорхнет с места и унесется прочь.
Он помнит падающий снег. Снежинки, неохотно тающие на щеках. Серые улицы Явора. И серо-голубое небо Польши. Такое же, как глаза Гленна, впитавшие дожди Гилфорда и привкус островного одиночества Великобритании.

Арье заламывает пальцы, разглядывая цвет радужки своего собеседника, и задумчиво добавляет: «Но у тебя есть я. И я действительно не позволю тебе так просто умереть», — обещает он беззвучно. Слабо ежится от ощущения тяжести на плечах.
— Забудь о сигаретах, пане Валентайн. Не заставляй меня проверять твои карманы.
Он слабо усмехается. Шутит. А шутит ли?

Такой же вопрос готов задать и Гленну, когда фамильяр неожиданно поддерживает идею ошейника. Испытать гордость за эту инициативу не удается: Гленн быстро сбивает его обратно на землю.
— Не говори так, — огрызается Елита-Лихтенберг и сжимает травмированную руку с какой-то неприязнью, — Мы пришли тренировать твои способности, а не мой дар. Не забыл?
Под кожей зудит рвение сделать шаг, остановить Валентайна, повалить его на землю и повторять столько раз, сколько потребуется, чтобы в голове доисторического хищника образовался условный рефлекс.

Огромный лев, переживший всех своих сородичей. Внушающий страх и трепет. Ныне принижающий себя перед невысоким человечком, в руках которого уже давно нет копья.
— Мы не знаем границ твоих возможностей. Хочешь сказать, что то, что мы имеем — лучшее, на что ты способен?
В голосе трещит раздражение.
А Гленну интересно знать про лечебные чары. Что ему можно ответить? «Не знаю, я пропустил полгода учебы». Или, может: «Даже если учили, я не могу быть уверен в правильности формулировки». Тут как с китайским: изменил интонацию — и вот уже вместо «матери» у тебя «конопля» или «лошадь».
Вопрос остается без ответа.

Адриан отводит взгляд в сторону, поджимает губы. Ему кажется: если Валентайн копнет глубже и нащупает его несовершенства, то откажется от этих тренировок. А ведь ему стоило подбитого глаза, чтобы убедить фамильяра сделать этот шаг.

Когда они собираются уходить, рюкзак без всякого разрешения отправляется на плечи Гленна. Арье возмущается, тихо шипит, но отобрать не может — сегодня «царь зверей» сам решает, что ему взваливать на плечи, а что нет.

Они идут по лесу. Знакомые тропы. И, несмотря ни на что, остается послевкусие умиротворения. Ведьмак вынужден признать: ему по-своему хорошо рядом с Гленном. Легкое волнение переходит в волны немого доверия, и Адриан сдерживает себя, чтобы снова не сжать в пальцах руку фамильяра, не вдохнуть то, чем дышит он, не поваляться так, по-дурацки, в траве или, может, даже не затеять шуточную драку.
Адриан уже не тот юнец, который мог позволить себе бросить вызов всем правилам и устоям, что висели дамокловым мечом над его головой. Но в том, чтобы держаться за Гленна, ему чувствовалось что-то правильное, выходящее за грани человеческого понимания.

— И что с ней стало?
Адриан оглядывается по сторонам, ждет, что сейчас заметит упомянутую прыгунью. Нет, бесполезно. Можно догадаться почему.
Дети палят из отцовского пистолета по скачущим с ветки на ветку рыжим точкам, пытаются подстрелить хоть одну. Гленн, может, такой же ребенок. А Арье, может, не хочет знать всей правды.

У него в голове столько мыслей. И все-таки до общежития они доходят уже без разговоров.

В комнате никого. Адриан хмыкает, посмотрев на пустующие кровати соседей, пробегается взглядом по пространству, убеждаясь, что все лежит на своих местах.
Комната принимает внутрь парочку перепачканных лесной подстилкой дикарей, напоминая им о том, что они — гордые потомки австралопитеков — не зря носят название Homo sapiens sapiens.

Адриан смотрит на себя в зеркало. «Wygląda na to, że nie jesteś dziś w sosie», — вздыхает он. Берет расческу, пытаясь привести растрепанные волосы в порядок. За Гленном поглядывает краем глаза.
— Dzisiaj ona cię uratowała, Glennie, — он закатывает глаза, пряча улыбку.
«Анти-стиральная машинка Люси! Всего пара секунд, и ваша одежда станет грязной! Позвоните сейчас и получите слюнявый язык в подарок!»
И все же Адриан искренне любит эту собаку. С ее грязными лапами, сероватой от придорожной пыли шерстью, блестящими глазами.
— Но когда вернемся, ты переоденешься, — хмыкает поляк, глядя на пиджак Валентайна. Но решает промолчать.

Непослушные волосы ловят заряды статического электричества, упрямо не поддаваясь — многого стоит, чтобы привести их хоть к какому-то надлежащему виду.

Пальцы нащупывают дверцу ящичка. С характерным звуком он выезжает. Адриан смотрит на печенье. «Нет, Гленн, распакованная», — говорит он про себя, но не вслух, и торопливо прячет пачку в карман.
Они наконец готовы.
— Когда выпустимся, я хочу забрать ее домой, — делится размышлениями поляк, когда они покидают общежитие. В его голосе решимость и неуверенность сплетаются между собой. — Как ты думаешь, сколько ей лет?

От этих слов внутри дует холодный ветер, пробирающий до костей. Арье поджимает губы, бросает на Гленна взгляд — с каким-то затравленным негодованием.
— Кто сказал тебе это, głupi lwie?
Кто набил твою голову соломой, пока я бродил меж мирами? Устелил твои мысли опилками и глаза исколол раскаленными иглами?
Что за жестокий мир изломал твою гордость и оставил ее валяться на обочине, покрываясь придорожной пылью? Ведь когда-то ты нагонял страх на целые народы.
Адриан сжимает ладонь Гленна крепче. Это хрупкие, рассыпающиеся в прах моменты, пока они еще чего-то ждут. И кажется, они смогут длиться вечно.
— Ты гораздо больше, чем сосуд, Гленн. Ты просто не можешь оценить свою значимость.
И ведь правда — они могли бы потратить целую бесконечность на этот спор. Одну из вариаций жизней. Но оба они знают, что в новом цикле всё забудут.
А потому рукам суждено расцепиться.

И Арье суждено услышать про съеденную белку и возмутиться неосторожностью своего фамильяра. По пути ворчать о том, что скоро Гленна свалит несварение. А про себя — уже перебирать возможные лекарства и заклинания, которые помогли бы Валентайну как можно скорее оправиться.

«Мы родственные души». Это простое объяснение, которое дает себе Адриан, когда испытывает волнение за Гленна, когда чувствует к нему трепещущую привязанность, напоминающую бабочку, запутавшуюся в паутине. Тонкие нити колеблются в такт мелодии, порождаемой судорожным танцем несчастного насекомого.

Сердце подпевает этому незамысловатому мотиву.

Но всё казалось еще простым и понятным. Вот сухой корм. Вот лакомство. Вот свод правил. А вот календарь. Адриан в голове расписывает схемы, в реальности — прячет улыбки. И он уверен, что никогда не сознается, почему пачка с собачьим печеньем оказалась вскрытой.

— Да хоть и в Польшу, — фыркает Адриан. Ветер треплет его светлые волосы. Он скрещивает руки на груди, отводит взгляд и всматривается в небо.
Он знает, что Гленн прав. Что весь перелет — это большие деньги и куча бюрократии, сквозь которую не пожелает продираться даже Никодим Берка. Даже если приписать ему еврейские корни.
— Я не знаю. Но, честно, не думаю, что вернусь.
Он заламывает пальцы, прикусывает изнутри щеку — дурные привычки, а бросить не может.
Он скучает по Польше. По родным дворам, по ощущению уюта, по размеренной погоде и по всем тем маленьким деталям, которые слагали несломимый дух народа, восклицающего «Jakoś to będzie». И все же Польша — это дом, который он предал, из которого трусливо бежал.
Он хочет продолжить. Рассказать. Чтобы в конце своих слов посмотреть в глаза Валентайна и задать вопрос: «А как бы поступил ты?» И получить ответ: «Я сделал бы всё лучше».

Никакой пощады к чужим промахам. Никакого милосердия.

Судьба жестока даже к маленьким серым собачкам. Что уж говорить о паре подростков, которые пытаются вести себя так, словно им понятны все тайны мироздания?

— Даже если не найдем, куда ее пристроить, я ее не оставлю, — ежится поляк. «Квинси» — не первое место, куда они попытались дозвониться. До этого были другие. Люси нигде не согласились взять. Вместо этого ее укрытием стала небольшая, сколоченная Гленном будка.

И она продолжала встречать их. Со своим слюнявым языком и блестящими глазами. С такой преданностью, что где-то в глубине души Адриан даже радовался очередному отказу, который продлевал пребывание этого маленького существа под их боком.

— Хорошая мысль.
Поляк не сдерживает слабую улыбку в ответ на предложение проверить зубы.
И как сам не додумался? У Тофика, рыже-черной бродяжки из его прошлого, помнится, еще сохранялись молочные, когда они вместе с Богданом проверяли его челюсть — впрочем, бессмысленное занятие: сразу было понятно, что он еще щенок.

А Люси?.. На детеныша уже не походит, а нескладность — подростковая или заложенная смесью генотипов родителей?

Сжимает-разжимает кулаки.
Вслушивается в перешептывание деревьев. В голос Гленна. Смотрит на него с немой признательностью.
Ветер гоняет по дороге опавшие листья и пыль, как заигравшийся котенок. Скоро придут холода. «Nie, Adrianie, nie będziesz в stanie zadbaть o nią zimą. Uchronić ją przed mroźnym chłodem». Он представляет, как она сжимается в клубок, прячась в своем небольшом жилище, как дрожит ее исхудавшее тело и как последний луч солнца исчезает, когда снег заметает вход.
Он бы сказал, что это больно.
— Может, стоит переселить ее ближе к Фасги на время зимы? — он колеблется. — Знаю, это опасно. Но мы не можем оставлять ее.
А еще они не могут каждый день навещать её. И каждый день покупать еду. Адриан скажет: «Ну и что? Я пронесу ей что-то из столовой». Адриан совсем не смыслит в том, почему на самом деле нельзя кормить собак со стола.

Они наконец доходят.
Поляк замирает. Он каждый раз боится, что в ответ на оклик никто не появится.
Эти несколько секунд длятся невыносимо долго.

А потом Люси выбегает, бросается на Гленна, буквально норовит его повалить — «Nie, mała, to wcale nie jest takie proste...» Арье улыбается. Наблюдает за ними с нескрываемым теплом. Подходит ближе. И заваливается рядом с Гленном на землю, прильнув к его боку.
Люси не мешкает. Она тут же бросается одарить своей «подарочной» слюной и Адриана, а тот лишь беззлобно фыркает и тщетно пытается обороняться, когда собачонка давит на его плечи и все-таки укладывает на лопатки.
Ему слюнявят ладони. А еще щеки и очки. Да и волосы заодно.
— Boże, gdzie twoje maniery, Lucy? — ворчит Елита-Лихтенберг сквозь смех, отпихивая собачью морду от своего лица. Его одежда точно так же покрывается фирменными отпечатками грязных лап.
А еще зубы у нее точно хорошие. Как и нюх. Стоит только отвлечься, и она уже тычет свой холодный нос в карман, в котором припрятано лакомство, а потом — и к Гленну, прячущему мешочек с гостинцами.
Она явно проголодалась.
Поляк приподнимается, приобнимает ее, фиксирует, треплет за холку. Невольно облокачивается на своего фамильяра.
— Забери ее ненадолго. Я из-за этой слюны ничего не вижу, — бурчит Арье.

И как только работники Фасги не понимают, что иногда для счастья нужно совсем не много? Всего лишь грязная дворняжка с такой любовью и преданностью в глазах, что, кажется, ради тебя она переплывет весь Тихий океан. Неужели ради этого взгляда нельзя потерпеть небольшие неудобства? Заполнить все нужные бумаги? Проводить более тщательную уборку?
Неготовность ощущается как предательство. Даже если глубоко внутри оно стреляет безликим осознанием собственного бессилия. Да и работники Фасги все хорошо понимают. Потому и устраивают эти проверки — желающих протащить в общежитие зверье всегда хватает.
Пальцы Арье утопают в ее шерстке. Цепляют последние клочки. Которые так и остаются в его хватке, когда Гленн аккуратно отрывает Люси от обслюнявленного полячонка. Еще и будто смеется. Предлагает обтереться своей рубашкой. Адриан в ответ тихо фыркает:
— W ogóle ci jej nie żal... (пол. Совсем тебе ее не жаль...) — ворчит тихо, прячет слабую улыбку. И потягивается на траве.
Есть что-то по-домашнему уютное в этой атмосфере. В мимолетной заботе Валентайна, под поторапливающим озорным взглядом Люси. Он уже почти забывает о неудавшейся тренировке. О ноющей руке. Обо всех маленьких "но", "should" и "must", которые выстраивают стены в его небольшом мирке.
Но вот в голове раздается сигнальный колокол. И Адриан спохватывается. Резко садится и тут же жмурится от яркого солнца, резанувшего по глазам.
Он снимает очки. Подслеповато щурится на поплывший мир.
Мир — картина трехлетнего ребенка на стене. Обязательно руками. И обязательно без всякого замысла.
Адриан чувствует, как нетерпеливо Люси обнюхивает их карманы. Замечает, но больше знает, как Гленн удерживает ее, не давая податься ближе к поляку. «No dalej, nie zwlekaj» (пол. Ну давай, не мешкай), — озвучивает в голове Арье мысли своей родственной души. И пальцы его мелко вздрагивают.
Гленн и Люси слились для него в одно теплое шевелящееся, трепыхающееся пятно. Оно дышит из четырех ноздрей, смотрит двумя парами глаза.
Адриан подается ближе. Аккуратно сжимает в пальцах что-то светлое. И по текстуре догадывается, что не ошибся.
— Придется потом ее стирать, — вздыхает ведьмак тихо, находя рваный край и очерчивая его подушечками.
Он практически не видит. Как крот, копошится в одежде Гленна, ощупывая ее и ища неброские пуговицы, чтобы расстегнуть рубашку и отогнуть ее край.
По пальцам скользит игривый язычок Люси. Она лезет под ладони, чувствует, что совсем недавно эти руки держали печенье. Ее печенье.
Арье и без этого сложно сосредоточиться. Он знает, что скрывается под рубашкой Гленна, оттого весь этот акт кажется ему до боли интимным, настолько, что во рту пересыхает — еще и Люси — аргх...
Что-то невнятно страдальчески промычав, Адриан врезался лицом в плечо Гленна. И так и замер.
Он ведь мог бы справиться и сам. Игнорировать Люси. Игнорировать собственный подростковый интерес и жар. И все-таки он до омерзения к себе слаб.
— Протри их, пожалуйста, — бурчит Арье, неохотно выбираясь из своей "норы" и протягивая Гленну очки.
Он не в своей стихии.
По крайней мере, не в стихии Адриана, которого знает Академия. Поэтому, как маленький зверек, все присматривается, принюхивается. Проверяет, сработает ли старые трюки и старые трюки. Регрессирует, только чтобы адаптироваться.
И вытирает сперва ладони, а потом и лицо о ткань пиджака. Тот определенно отправится в стирку. Как и вся их остальная одежда.
Так к чему здесь излишнее чистоплюйство?

В конце концов, Валентайн встает. Адриан надевает очки и возвращает миру четкость и ясность. Немного туманную и смазанную — да и черт с тем. Он поднимается на ноги. Следует за своим фамильяром и за петляющей у его ног дворняжкой.
— Иногда думаю. Что, если кто-то найдет будку, когда нас не будет рядом?
Он определенно беспокоится. Люди жестоки. Впрочем, дикие звери, ведомые голодом, уж точно не менее беспощадны.
Но они и без того делают все, что только могут.
С аппетитом собачонка набрасывается на принесенные катышки, стоит только тем загреметь по дну миски. Люси давится слюной, глотает так, будто сейчас отберут, разбрасывает половину корма по траве, в потом вынюхивает и слизывает его с лесной подстилки.
Под звук ее голодного чавканья, Валентайн приваливается к будке. Адриан снова колеблется. А потом садится рядом и выдыхает.
На лес уже начинают спускаться сумерки — самое опасное время дня. И все равно не хочется отсюда уходить. Слышны последние песни птиц, стрекотание среди травы. Назойливое жужжание...
К следующему разу обязательно нужно выписать какое-нибудь заклинание для отпугивания комаров, мошек, слепней и иных летучих гадов.
— Еще бы я был не прав, — ворчит Адриан. Больше в шутку. И скрещивает руки на груди, расслабленно прикрывая глаза.
Это расслабляет.
А вот вопросы о прошлом — совсем нет. Арье даже морщится.
— С чего ты взял, что мне есть куда возвращаться? — спросил Елита-Лихтенберг и слегка прищурился, рассматривая лицо Гленна. Рубашка так немного расстегнутой, так что, если обращать внимание, Валентайн начинал походить на героя какого-то бульварного романа или дешевого порно.
От этих сравнений поляку стало смешно. И он с трудом подавил улыбку и желание подыграть этой картинке.
— Меня там никто не ждет, — пожал плечами Адриан и достал из кармана собачье печенье.

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (19-06-2026 18:44:38)

Пара долларов. Когда Гленн говорит об этом, это правда звучит смешно и слишком просто, чтобы беспокоиться. Даже если подумать, что пара долларов это около восьми злотых... впрочем, не так уж много. Инфляция превратила картинки прошлого, когда то было значительными деньгами, в выцветшие кадры: Biedronka уже не снабдит тебя на эти деньги парой замороженных пицц — будет благо, если получится выудить на них пачку сливочного масла.
— Rozrzutnik... — ворчит Адриан тихо, но лишь из приличия.
На самом деле им и эти два доллара тратить не требуется. Достаточно найти нужное заклинание или нужного ведьмака — все сделает магия.
Адриан никак не может к этому привыкнуть. Оттого все делает по-прежнему.

Даже носит очки, хотя, казалось бы, можно бы к этому времени было отыскать того, кто согласился бы подлатать его зрение. Может, среди ведьмаков сыскался бы и тот, кто добавил бы ему десяток сантиметров роста и одарил зельем уверенности.
Осознание какой-то внутренней неизменности дарило чувство стабильности. И одновременно пугало.

Zmiany przecież nie zawsze idą na lepsze, prawda, Glenne? Хотя Адриан и хочет, чтобы, если бы они и происходили, то только на благо. Чтобы каждый новый стежок исправлял старые ошибки, а заплатки не выбивались из общей картины, а дополняли ее, делали свежее и уместнее. Чтобы под деревом не жужжали комары, чтобы не лезли они в собачьи уши, чтобы в лесу на бедняжку Люси не смотрели дикие звери, а ближе к дороге — незнакомые люди.
И все-таки сама концепций "изменения" еще не стала для него чуждой и не сменилась бесконечным поиском коматозного успокоения.

Он почти засмеялся. И, сдерживаясь, улыбнулся и прикрыл рукой глаза, тут же качнув головой.
— Не хватает еще потом бегать и выдирать из лап этих шизиков Люси, — пробормотал он, представляя, как так называемые представители PETA вламываются в их родной лес и под знаменем "защиты" забирают Люси с собой. И они будут правы — Boże, oni będą mieli rację, — парочка подростков из колледжа-интерната никогда не сможет позаботиться о бездомной собаке так, как сделает это группа профессионалов. И все равно тошно. Так тошно, что хочется обхватить слюнявую морду Люси, заглянуть в ее глаза и спросить, дождется ли она их, если что-то пойдет не так.
И знать, что нельзя получить никакого иного ответа, кроме виляния хвоста и высунутого собачьего языка.

Пальцы его скользят по грязной шерстке. Чуть треплют ее.

Гленн говорит не зацикливаться на плохом. В ответ ведьмак лишь поджимает губы.
Он молчит. Может, он и знает, что надо бы согласиться, что не в его силах переменить то, что предрешено где-то свыше. Но в горле встает ком, и он не может выдавить ни слова. Приваливается боком чуть плотнее к Люси, к самому Гленну. И только тогда тихо выдыхает:
— Zrobię wszystko, co w mojej mocy, żebyśmy tam nie skręcili...

Однажды слетев в обрыв, он боится уже опасных поворотов, уносящих в никуда.

А уточнение Валентайна отчего-то кажется странным. Почти неуместным.
— Разве можно возвращаться туда, где тебя никто не ждет? — спросил он негромко, отстранился, позволяя Гленну встать. Прикрыл глаза.
Wciąż wiem o tobie zbyt mało...
Зато Адриан точно знал, что каждое лето Гленн улетает в Британию. И где-то мимолетно приметил, что проживает он в Гилфорде (кажется, сказал это однажды сам Гленн), — впрочем, давало это немногое: Арье никогда прежде не слышал об этом месте.

Он смотрел за тем, как Валентайн ловко обращается с печеньем и обучает Люси ее маленьким несложным трюкам. Люси не нужен электрический ошейник, чтобы подать лапу. Точнее, он не нужен Гленну, чтобы научить ее этому. Даже если сейчас у бродяжки далеко не все получается.
Адриан скрещивает руки на груди. Прикрывает глаза. И пытается слиться с пространством.
Он так не умеет. Его так... не научили.
И все-таки ему нравится быть наблюдателем картины, в которой не может принять участие.

Не сразу переключившись, он даже ждет, будто Гленн, приблизившись, даст печенье ему и потреплет его волосы за послушание. А потом моргает, и мир встает на свои места. И он уже даже понимает английский с этим его "йоркширским" акцентом.

— Я не знаю, с чем сравнивать, — замявшись, произносит Арье и отводит взгляд.
"Как живется в Польше?" "Да так же, как и везде..." Только Адриан не имеет ни малейшего понятия, как это "везде". Он почти не высовывал своего носа из Явора, не считая редких случаев, когда они с семьей выезжали во Вроцлав или навещали кого-то из родственников. Но это все еще была Польша. А за ней крылся целый мир, который Арье еще только учился понимать.

Ведь даже то, что делает Гленн, по-своему непонятно. И все-таки тепло.

И возвращаться в Академию не хочется, ведь там тоже будет все непонятно, но непонятно по-своему — со своими правилами, своими нормами и своей ролью, костюм к которой ведьмак штопал и перештопывал из раза в раз.
— Уже? — спросил Адриан негромко и посмотрел на небо. Уже вечерело. И Гленн был прав: ничего хорошего, если кто заметит, что их не было на ужине. Они нарушат привычный распорядок и тем самым пошатнут уклад.

Арье поднялся и отряхнулся. Недоверчиво покосился на Гленна в ответ на его предложение. Потом тихо фыркнул:
— Не замерзну.
Хотя, признать, на улице действительно холодало.