Раннее утро, распахнутое окно. Запах дыма смешивается с теплым аэрозолем разогретой солнцем и смоченной росой почвы. Постукивают по асфальту колесики большого чемодана на пути к парковке — кто-то спешит на утренний рейс. С рассеянным спокойствием Гленн наблюдает эту картину из окна своей комнатушки в общежитии. Ещё несколько дней — тогда он и сам покинет «Фасги» до августа. Билет куплен, вещи... не так-то много этих вещей. Телефон молчит. Дома ждёт пыль, которую он не станет убирать — негоже выгонять из жилища его хозяина. Гленн вытягивает шею и выпускает дым подальше в воздух, чтобы не пропахла комната. Соседи ещё спят. Грубоватый запах «dunhill», конечно, всё равно осядет в утреннем воздухе, просочившемся в распахнутые створки, но Гленн сделал всё, что мог.

Занятия на этот учебный год окончились, а торчать в комнате невмоготу — стены давят, напоминая о том, что скоро придётся надолго их покинуть.

Что ж, вперёд. Без лишних вздохов приготовить нехитрый завтрак... стоп, а для завтрака-то и нет ничего. Поморщиться на пустой пакет от кофе. Закинуть вещи в спортивную сумку. Раз нет желания заняться делом умственным, значит пора физическим. Иначе изъест себя изнутри.

Лучи греют макушку, потрёпанные «найки» без особого энтузиазма поскрёбывают асфальт светлыми подошвами. От мыслей о тренажёрке ещё потягивает воспоминаниями трехдневной давности. Не самыми приятными. Но утро слишком раннее, чтобы в зале оказался Елита-Лихтенберг. Или Гленн просто хочет в это верить. Ладно. Он заглянет краем глаза, и если увидит знакомый высветленный хвостик сжатых резинкой волос, стратегически отступит. Пойдет куда-нибудь ещё. Например, на поиски кофе.

В тренажерке, впрочем, на удивление тихо. Гленн переодевается в белую майку и лёгкие серые шорты. Суёт руку в карман сумки и захватывает пальцами пустоту: вот досада — забыл, что выложил перчатки для штанги. Проблема невелика — что ему каких-то пара мозолей? — но на ладони красуется недавняя рваная царапина, которую не хочется лишний раз тревожить.

Заперев сумку в шкафчике, Валентайн лениво шагает прочь, потряхивая бутылкой с водой. И прямиком до инвентарной подсобки в надежде найти там что-то взамен своих перчаток. Дверь открывается почти беззвучно, и Гленн замирает. В глаза бросается заметное пятно человеческой фигуры на матах.

Спящий.

Он похож на гипсовый слепок или позабытый манекен из претенциозного бутика. Только бока чуть вздымаются, напоминая о том, что это живой человек. Гленн его, конечно, узнаёт. Это Марлоу, однокурсник, так ещё и фамильяр, с которым они регулярно посещают общие занятия. У Марлоу такая внешность, что не запомнить его, думается Валентайну, невозможно. Притом... они едва знакомы. Гленн понятия не имеет, чего ожидать от вытянутого, длиннопалого Марлоу. Он выглядит так, будто его сбросила на маты какая-нибудь летающая тарелка.

— Good morning, sir, — с утрированным йоркширским акцентом протягивает Валентайн и подходит ближе. Опускается на маты рядом с Марлоу и принюхивается на предмет запаха перегара.
— Завтрака в постель нет, но могу предложить воду, — он потряхивает своей многоразовой спортивной бутылкой с широким горлышком. — Я, конечно, инвентарный учет не листал, но что-то мне подсказывает, что мистера Марлоу нет в списке наименований спортинвентаря, — Гленн с интересом присматривается к этому бледному парню, от которого веет чем-то неземным. — Какие-то проблемы?
Желание потягать железо отходит на второй план; покидать тихую подсобку уже не слишком-то и хочется. Отчасти он понимает задремавшего здесь Марлоу.

Отредактировано Glenn Valentine (20-03-2026 07:37:33)

«Пока ты не пришёл...» — он пытается поймать сонный взгляд Марлоу; глаза у него как сканеры. «...проблем никаких не было». Бип-бип. Касса самообслуживания посылает вас к чертям. Марлоу не смотрит на Гленна, нет-нет — он смотрит вширь, пытаясь осознать масштаб проблемы.

Слишком знакомая фраза, чтобы не щёлкнуло. Сколько раз Валентайн говорил её своему ведьмаку? «Всё было в порядке, пока ты не появился в моей жизни, Йен. Пока не взашел на порог «Фасги» и не ответил на рукопожатие».
Голос у человека-цапли совсем не такой изящный, как его тело. Если бы не отсутствие запаха, Гленн бы точно не поверил в отсутствие спиртовой причины сна на сложенных матах.
Марлоу-сканер выискивает своими нечеловеческими глазами-огоньками спрятанный внутри Валентайна код и показывает сумму. Ценник, на который не хочется смотреть. И который однажды придётся оплатить.

Марлоу поправляется. Объясняет, что имел в виду «не то». А вот Валентайн так не делал. Просто исчезал. Оставляя Адриана наедине с фактом: ты — проблема. Каково это, побыть на его месте, Валентайн?

Похоже на ощущение пустоты. Будто твоё приветствие подтерли ластиком, оставив в напускном дружелюбии белую прореху. Ты не знаешь, что сказать. Но, благо, тебя не оставляют растворяться, как символы старого магазинного чека на термобумажной ленте.

Марлоу говорит так, будто уснуть в подсобке тренажёрного зала — это что-то предосудительное. И Валентайна скребёт желание: пусть так оно и окажется. Тогда он ответит «конечно, это будет нашей тайной», и выиграет одно очко в борьбе против Елиты-Лихтенберга — укрывательство нарушителя дисциплины. Уж больно ответственно тот сдаёт провинившихся дисциплинарному совету. Будто сам там уже свой.

А может, где-то в своде правил есть пометка мелким шрифтом о том, что сон на территории академии запрещен? Просто Гленн её проглядел? Не то чтобы он вообще вчитывался в правила — так, полистал и закрыл, уверенный, что ему вполне хватит common sense, чтобы не выходить за рамки допустимого.

— Никому я ничего не докладываю, Марлоу, — Валентайн закидывает ногу на ногу и украдкой разглядывает одногруппника, пока тот вглядывается в него самого. Неловкую близость смягчает полумрак — в нём проще скрыть взгляд. Хотя их с Марлоу глаза всё-таки отражают скудный свет из приоткрытой двери подсобки, как два стёклышка — жёлтое и серое. Поэтому они никак не превратятся в призраков и не скроются друг от друга.
— Пока ты не спишь на штанге, которую я собрался жать, мне вообще нет резона тебя поднимать, — и ведь поднял всё-таки. Гленн неопределенно жестикулирует. — Просто настроение такое, — прийти и разбудить кого-нибудь, раз самому не спится. — Пять утра.

Он поднимается с матов, оставляя бутылку рядом с Марлоу, и подходит к шкафчику. Несмотря на поубавившееся желание возиться с железом, планы отменять не хочется. И хотя бы ради мысленной галочки он перебирает мелкий инвентарь в поисках пары подходящего размера перчаток.
— Кажется, я тебя впервые вижу вне занятий, Марлоу, — задумчиво признается он, примеряя перчатку на здоровую руку. Мала. — Это, типа... такой себе способ познакомиться поближе, да?
Ничего подходящего на его руку. Ну ладно, не больно-то и хотелось. Шкафчик закрывается с хлопком. Валентайн поворачивается. Спрятанный в бледных тенях, его одногруппник выглядит жутковато. Как забытый манекен. Такому самое место в подсобке, но... не тренажерного зала же.

— Никто ни о чём не узнает. Если это важно, — фамильяр усмехается. Даже если Марлоу кажется ему пришельцем с другой планеты, они оба "звери", а значит по дефолту капельку ближе друг к другу, чем едва знакомые студенты.

Водичка не в то горло пошла — Валентайн дернулся было помочь, но вовремя остановился — не хватало в довесок напугать Марлоу своим резким рывком.

Кашляющий Марлоу — зрелище довольно экзотическое. Гленн даже вспомнил, что птицы (в том числе и цапли) характерно вибрируют или «трепещут» горлом, испаряя воду. В целях терморегуляции.

И вот в этот момент Марлоу по-особенному напоминает птицу. Или схожее с птицей существо.

Птеродактиль?

Новый криптид, ещё не прописавшийся в городских легендах?

Может, на глазах Валентайна история творится, а у него в руках ни блокнотика, ни телефона с поломанной камерой.

Но одногруппник всё-таки прокашлялся, и видение улетучилось.

— А почему бы и не в пять? Комендантского часа у нас нет, — он прикрывает дверь шкафчика, проходит по подсобке и садится на маты рядом с Марлоу. — Только не говори, что ты в последнюю неделю исправно учился, на пьянки не ходил, спал по ночам, — Валентайн недоверчиво хмыкает. Уж даже его, не самого компанейского парня, то и дело зазывали на прощальные посиделки. А там... кто-то добудет снэки, кто-то тихонько пронесёт алкоголь. В чьих-то руках забренчит плохо настроенная гитара. Но пара глотков, потом ещё и ещё — и музыка становится мелодичнее. Уголок рта сам собой растягивается в улыбке, а слова начинают литься потоком.

Сам не замечаешь, как подступает утро, а ты всю ночь проболтал с кем-то, кого не увидишь целое лето. А может... уже никогда.

Спать приходится на парах. Учебная дисциплина уже заметно прихрамывает, но многие преподаватели относятся к этому вполне лояльно. Все чувствуют приближение лета и грядущую разлуку, от которой тепло и горько, а в коридорах общежития образуются полосы препятствий из собранных коробок и чемоданов.

— Способ..— прежде чем Валентайн успевает ответить, Марлоу ловко переводит разговор на завтрак. — не завтракал, нет.
Сигарету же завтраком не назовёшь? Молодой организм и такую диету терпит; Гленн даже чувствует себя свежо. Настроение из-за недосыпа неестественно приподнятое, хотя его мимика недостаточно эмоциональна, чтобы в полной мере это выразить.

То ли дело Марлоу... бледный, будто и не спал вовсе. Встаёт с матов и вытягивается в долговязую колонну. Хрустит позвоночником так, что у Валентайна глаз дёргается. Ну да, спортивный мат это тебе не ортопедический матрас. Чтобы как следует выспаться на нём, нужно обладать магией сна.

Дверца шкафчика жалобно поскрипывает. Длиннопалые птичьи лапки Марлоу вынимают оттуда рюкзак. Валентайн наблюдает с интересом. Особенно за появлением на свет ланчбокса. Его два раза спрашивать не надо.

— Не-е, я не занимаюсь натощак, — он хватает помятый, но всё равно аппетитный сэндвич. Мягкий тостовый хлеб — в Америке обожают такой. На родине у Валентайна хлебцы типа Harry's тоже в почете, но многие предпочитают напичканные злаками и семечками «здоровые альтернативы».

— В комнате всё съедобное кончилось, — с отъездом соседей полки со снэками и завтраками пополняться перестали. — Столовка закрыта, а в автомате вкусное разобрали.

Валентайн пожимает плечом: да, Марлоу, теперь твой сэндвич — это вопрос выживания.

— Погоди-ка, ты сказал «на двоих»? Здесь и одному маловато будет, — он смотрит на белобрысую шпалу и осекается, подумав что Марлоу с его телосложением, должно быть, и правда ест «как птичка».

— Впрочем, тренировка всё равно обломалась. Смотри, — он протягивает альбиносу ладонь, рассеченную царапиной: уже покрытой корочкой, но достаточно свежей, чтобы доставить неудобства при контакте со штангой или гантелями. — Свои перчатки я забыл, а здесь ничего подходящего не нашлось.

Можно проработать ноги, походить на эллипсе или придумать что-нибудь ещё... но Валентайн уже удобно устроился в уголке Марлоу. — А с чем у тебя сэндвичи? — спрашивает он, и допускает... ошибку ли? Тянет угощение в рот прежде, чем слышит ответ.

Щедро откусывает. Жует. Замирает. На его обыкновенно спокойном лице красочно проступает удивление.

Мысли Валентайна уже обратились к занудным рассуждениям о том, что завтракать нужно плотно, и вообще пещерный лев вымер из-за сокращения кормовой базы. Но он тут же парировал себя тем, что без Марлоу у него не было бы вообще никакого завтрака. А к открытию столовой мог и задремать.

Завтрак в пять утра, в подсобной комнате тренажёрного зала — звучит абсурдно, но последняя неделя учёбы кончилась, и в голове уже лето, до которого осталось всего несколько дней. А ранним летним утром возможно решительно всё. Достаточно вдохнуть этот по-особенному свежий воздух.

Только надкусив сэндвич, Гленн задумался, сколько характера должно крыться в содержимом чужих ланч-боксов. И почему он ожидал какой-нибудь скучной сухомятки? Ломтика пресной ветчины для завтрака? Может, заурядного листочка салата, если повезёт? Значит недостаточно хорошо присмотрелся к лицу Марлоу, недостаточно пристально взглянул в его загадочные птичьи глаза.

— Вкусно, — Валентайн кивает и откусывает ещё. Курица была бы суховата, если бы не соус — пряный, с кислинкой. Хотя Гленн, привычный к нехитрым белковым блюдам, и так бы её умял. И всё-таки сочетание удивило его. Может, сыграл голод, может — сочетание факторов. Но сэндвич был съеден в два счёта. А вслед исчезнувшему в рюкзаке контейнеру брошен заинтересованный взгляд.

Значит, у Марлоу вьетнамские корни. А в США вьетнамская кухня куда популярнее, чем в Британии. Гленн легко узнает её по характерному сочетанию специй, как в родной стране безошибочно определил бы по аромату масалу. Это кажется мелочью, но когда вдумываешься, начинаешь понимать, сколько в «Фасги» собралось инородных — тех кто в штатах совсем чужой... или хотя бы немного чуждый.

Это должно их сближать, правда? Он ловит себя на лукавстве. Ведь с Марлоу чужеродность кажется сближающей, а с Йеном — отталкивающей. Однако никто не привязывал его к Марлоу веревкой, и вот это уже очень значимый фактор.

— Не против. Пойду переоденусь.

Глупая тренировка получилась. Да и ладно. Бывали и глупее. Например, когда он уронил на себя штангу. Или когда забыл ключ от комнаты на подоконнике в зале. Или...
...А как так вышло, что они с Марлоу вместе идут гулять?

Переодевшись — вместо шорт и майки футболка с лёгкой клетчатой рубашкой и джинсы — закидывает сумку на плечо и выходит из раздевалки.

Марлоу не нужно искать — к нему тянется след из ароматного гвоздичного дыма. В пять утра этот запах кажется нереальным. Будто уснул в комнате, где до этого раскурили пару косяков и не открыли окно. И теперь тебе снится сюрреалистичный сон про цаплю с тонкой дымной палочкой в клюве, застывшую у входа в академию. Из которой только что вышел пещерный лев. И застыл в удивлении, отчего его морда приняла какое-то простовато-кошачье выражение.

Валентайна немного коробит — он вспоминает тенистые кроны Чантри Вуд и Вита, который любил ароматный дым, свободу, ветер и лето. Когда-то Вит нашёл в глубине рощи волшебную дверь и исчез за ней, не дав Гленну пройти следом. Оставив на его руках только невидимый пепел.

Ведь никто бы не дал ему развеять настоящий.

А Марлоу такой спокойный, что не хочется даже подходить ближе. Не спугнуть это хрупкое спокойствие. Залечь где-то с камерой и фотографировать, как солнце медленно огибает вокруг него свою дугу, и тени по-разному ложатся на его худощавую фигуру.

Валентайн вдыхает поглубже. Прохладный воздух, дорожная пыль, пряный дым. От этого запаха захватывает дух. Хорошо, что ещё осталось что-то, что может отвлечь его от лишних мыслей.

Свои сигареты остались в комнате. Да и... у него ведь простые, а у Марлоу ароматизированные. Это ведь запрещенка? А он, как крутой парень, стоит и курит её прямо у порога «Фасги».

Он удерживается от того, чтобы присвистнуть. Повисает молчание. Если бы не кайф от ветра и прохлады, было бы неловко. Гленн поправляет сумку.

Мысль кусает его, как забравшийся в штанину муравей.
— Книга, — говорит он вдруг негромко, подходя к Марлоу и останавливаясь чуть позади. — в ней что-то важное?

После сэндвича Гленн ни за что не поверит, что у Марлоу в рюкзаке какой-нибудь бульварный романчик.

Украдкой втянуть воздух поглубже — вдохнуть чужого дыма. Не такой крепкий, как у привычных сигарет, но завораживает ароматом. И тем, что Марлоу позволяет себе курить так близко к Академии. Будь у Валентайна с собой пачка собственных — он бы курил. Просто из принципа, доказать — я тоже ничего не боюсь. И плевать, если кто-то доложит дисциплинарке.

— Нет, не читал, — сознаётся, понимая, что даже если каким-то образом «Алая буква» попала в школьную программу, он этого всё равно не вспомнит. — Но в моей жизни тоже есть «алая буква».
Говорит бездумно, не зная содержания — это всё гвоздичный дым разворошил мысли, устроил бардак. И когда Гленн потянулся на свой чердачок за нужной фразой, попалось совсем не то.

Красная буква «А» давно уже вышита нитью по коже. Формально — несколько месяцев, на самом деле — всегда?
Может ли эта буква быть его наказанием? Но тогда в чем состав преступления?

Марлоу ведёт куда-то, а Гленн даже не спрашивает — как будто так и надо. Пока они идут по тропе от зала, бросает взгляд на дерево с раскидистыми ветвями.

— Мы с Лив Харрис недавно устроили здесь пробежку, — вспоминает, но зачем-то ещё и произносит вслух. Как будто это уничтожит неловкую тишину, а не превратит её в неловкий разговор. Но раз начал — продолжай. — В звероформах. И встретили кошку. Дикую. Она как-то пробралась в кампус, наверное, со стороны гор, — сойки и белки тут как-то привычнее бродячих котов, но и такое бывает. — Кошка испугалась Харрис и залезла на дерево, — хотя Гленн бы не сказал, что пушистый белоснежный самоед выглядит устрашающе. — И не могла спуститься. Я полез за ней наверх. Думал, должна же быть какая-то кошачья солидарность, — тут Валентайн может только всплеснуть руками. — Кошку, конечно, спасли. Но мне здорово досталось. Вот тебе и солидарность.

Роскошная сетка царапин от ладони и вдоль по запястью. Спасибо, недостаточно глубокие, чтобы он истёк кровью по пути к медкомплексу.

У склона Марлоу обгоняет и спрыгивает первым, чтобы протянуть руку. Непривычно. Ведь обычно Гленн так делает сам. Он теряется на несколько секунд, и этого оказывается достаточно, чтобы Марлоу убрал ладонь. Валентайн молча шагает следом. Ноги даже не проезжаются по грязи — из-за тренировок в зале у него устойчивая стопа.

Солнце уже чуть припекает. Руки защищены рубашкой, а вот лицо открыто утренним лучам. Марлоу предусмотрительно накинул капюшон, а вот Гленн рисковал обгореть. Но тут уж... только смириться?

Как бы не так. Марлоу вывел своего спутника к мосту и зашёл под его сень. Валентайн чуть усмехнулся, но сдержал рвущееся «выглядит как местечко для сходки наркоманов».

Вопреки ожиданиям, под мостом чисто. Забивая неприятную тишину, журчит ручей. Ярким пятном выделяется подозрительно знакомый розовый коврик. Вроде бы, он видел такой в зале? Ах, Марлоу, Марлоу.

Допустим, второй сэндвич будет платой за молчание. И нет, вовсе Валентайн не лишает Марлоу его единственного завтрака.

Закрыв контейнер и застегнув молнию на рюкзаке, Валентайн бросает свою спортивную сумку рядом. Спускается к ручью и сам заглядывает в лицо Марлоу, прежде чем тот повернётся. Одна его нога почти в воде, шея вытянута. Толкни Гленна сейчас — и точно свалится в ручей.
— Тебе идёт так. Когда глаза открыты, — произносит он, откусывая кусочек. Но всё равно это правильно, что Марлоу прячет свой птичий взгляд под нависающими локонами. Такие глаза не для того, чтобы в них заглядывали все подряд.

Мысли немного смущают Валентайна, хотя он и раньше говорил людям подобные вещи. И есть ещё одна важная деталь. Журчание ручья прячет пульс, поэтому можно спросить, не прислушиваясь к собственному сердцу.

— Ах, да, — как будто только вспомнил. — Как тебя зовут, Марлоу? Я только фамилию запомнил.

Ведь не было важно, какое у него имя, когда оба сидели за партами, слушая лекцию.

Называть его Марлоу уже привычно. Это одна из тех фамилий, которые легко заменяют собой имя. Она простая, и Гленн не раз её слышал, пока жил на родине.

Как Тайлер. Или Брукс. Славный парень Брукс — лучший в школьной сборной по регби. И Марлоу... Марлоу-Марлоу, почему на ум не идет ничего столь же нормального, как регбист из школьной сборной? Таких бледных людей Гленн видел разве что в больнице. Наверное. Хотя казалось бы, в Англии ему был доступен весьма широкий спектр бледных лиц. Только ни у кого из этих лиц не было таких поразительных светлых ресниц и внимательных, почти механических глаз.

Марлоу — Ма-ра-бу.

Пора бы уже привыкнуть, вы целый курс вместе учитесь. Да нет, всё равно ты возвращаешься к этому, прокручиваешь в мыслях, не можешь отвязаться.

Марлоу странный. Но здесь не принято говорить «странный». Нужно сказать или гораздо грубее, или совсем мягко. Но грубее — это почти наверняка что-то, за чем следует удар, а совсем мягко — это уже подкат.

Марлоу Гленну ничего дурного не сделал; ему, правда, и Йен ничего не сделал, а с фингалом под глазом всё равно остался.

Но Марлоу накормил Гленна сэндвичами. Почему-то в тот момент это показалось весомым аргументом. Они двое оказались на краю вселенной, где-то у ворот в безграничное лето. С пустыми шкафчиками в общаге, где не осталось даже початой коробки сухого завтрака. И закрытой столовой, ведь на их краю вселенной вечные пять утра, а столовая открывается позже. Вот тогда-то Марлоу отдал ему свои последние два сэндвича.

А сам обошёлся запретной сигаретой.

И вообще, почему Марлоу, если его зовут Ноа. Кто-то зовёт. Наверное. У него вообще есть друзья? Может, ты его когда-нибудь видел в столовой, в середине большой компании, просто запамятовал? Да нет, Марлоу всегда был... полупрозрачным. На занятиях и вне учёбы. Вроде он есть, а вроде и нет — исчезающий призрак. Полтергейст. Поэтому ты возвращаешься к нему мыслями, как к непрорешенному уравнению.

— Ноа, ты чего... — едва успевает выпалить, когда Марлоу делает что-то вроде странного полувыпада, а потом отшатывается и неловко приземляется на землю. — Сядь на коврик.

Он первым отступает от ручья, чтобы опуститься рядом с рюкзаком Ноа и положить ладони на гибкую поверхность коврика. Полиуретан? Сейчас он напоминает большую, сплющенную полоску розового зефира.

С этого ракурса хорошо видно непослушные пряди волос на затылке Марлоу и его тощие ноги. По сравнению с ним, Гленн будто спрятался в броню из рубашки и плотных джинс. Отчасти так и есть — спрятался от солнца. Не думая, что они пойдут в тень. Привыкший к тому, что после дождливого Гилфорда обгорает здесь даже весной.

«А его шатает, потому что курит натощак» — подумалось вдруг. Пальцы Гленна вдавились в коврик, оставляя следы. «Ну конечно, ведь кое-кто всё съел». Только Ноа не даёт ему как следует всё обдумать, выдергивая из мыслей раньше, чем Валентайн пришёл к решению проблемы.

— Алая буква, — растерянно повторяет он, осторожно переводя взгляд на Марлоу, чтобы в очередной раз его порассматривать — немного исподтишка, немного жадно, как свойственно исследователю от природы.

И просто потому что Марлоу необычный, как блестящий камушек с вкраплением неизвестной породы, который Гленн когда-то нашёл на пустыре за большой свалкой. Рассматриваешь его со всех сторон. Потом подставляешь лучам солнца, и он начинает блестеть. Затем смачиваешь водой — и он снова выглядит иначе. — У тебя тоже есть такая. Алая буква А. Другого такого камешка больше не существует. Хотя можно найти похожий. Этим Ноа отличается — Гленн похожих не находил. — Адриан. Адриан как камень, закрашенный несмываемым маркером. Уже не понять, что под ним... сколько ни скреби его ногтем. — Хотя я зову его Йен. Потому что так короче, — почему-то становится стыдно, и Гленн неловко проводит рукой по затылку. — Ладно, нет. Это всё из-за ощущения, что если назову его Адрианом, то проиграю ему в какую-то глупую игру.

Которую сам же и начал.

— Йен мой ведьмак. Если верить во всё, что рассказывают, то вместе мы — один целый человек.

А если не верить, то просто алая буква, вышитая красными нитками на груди.

Мысль. Настигает, вцепляется, как сокол в добычу. Достаточно удачная, чтобы произнести вслух.

— Ты голодный, а столовая закрыта, — а в город нам нельзя. — Давай поймаем рыбу. Она наверняка водится в ручье, где поглубже.

Его пальцы хватают маленький камешек, который тут же летит в воду и с коротким прощальным плеском исчезает на дне.

— Я читал, что пещерные львы ближе к тиграм. А тигры умеют ловить рыбу, — Гленн щелкает пальцами. — Инстинкты, понимаешь. Разберёмся. А рыбу пожарим.

И никто их не остановит, все уже мыслями в аэропортах родных стран, ищут такси до дома. Никому нет дела до парочки первашей у ручья под мостом.

А куда это мы на попятную? Нет, так не пойдет. Мысль уже вовсю живёт и стремится найти путь в реальность.

Удочки у него, конечно, нет. Но есть кое-что получше.
— Да подумаешь камень, мелочи, — отфыркивается Валентайн, вновь подходя к ручью и обмакивая пальцы в воду. Какая-то глубина... ощущается. Да конечно тут есть рыба, это же ну... чистый, природный ручей у горы Фасги. И рыбка здесь непуганая, из охотников только оголодавшие студенты.

— Естественно, ловил, — стейки лосося, в рыбном отделе, на последние фунты стерлингов и в основном по большим праздникам. Но не-важ-но! Перед Ноа хочется покрасоваться. И ответно удивить. После сэндвичей-то.

— Снеки это не еда, Ноа, — критично замечает, возвращаясь на коврик и скидывая кроссовки рядом с ним. — И сигареты не еда. На помятое розовое полотно падает клетчатая рубашка, и Гленн остаётся в футболке с коротким рукавом. Опустившись ближе к Ноа, он сгибает руку и напрягает мышцы, демонстрируя бугорок бицепса.
— Мы, фамильяры, защищаем наших ведьмаков-слабаков. И должны хорошо питаться. Так что, будет рыба!

Каким образом будет рыба — пока неясно, но план уже формируется. И даже присутствует вполне оптимистичный взгляд в ближайшее будущее, в котором они с Ноа жарят на костре огромную сочную форель. Марлоу колдует над «завтраком», по волшебству достаёт из рюкзака какие-нибудь загадочные вьетнамские специи, от которых усиливается аппетит и подкатывает слюна.

Вьетнамцы же любят морепродукты? Да конечно любят, с таким доступом к тихоокеанским сокровищам первой свежести. Тут, конечно, не тихий океан... но и Марлоу сам сказал, что не привередливый. Это типа... речная рыба, да? Вит рассказывал, что видел в Темзе окуня размером с недельного бычка породы хайленд, и однажды поскользнулся на камбале, когда искал красивые камушки на мелководье.

Марлоу тоже выглядит как человек, способный поскользнуться на камбале.

Но это уже не в тему. Кто-то в ручье точно обитает — факт.

— Радоваться, конечно, — фыркает Гленн, стягивая футболку и кидая на рубашку. — И вообще, может это окажется ведьма, а не ведьмак. Будет тебе на мозги капать до конца жизни.
Фыркнув, бросает рядом и штаны.

— А дальше не подглядывай, — просит, прежде чем избавиться от остатков одежды. На всякий случай выходит из-под моста, прежде чем обратиться — не хочется львиной головой о него удариться.

От холодного воздуха голая кожа покрывается мурашками. Гленн ежится и потирает ладонями предплечья.

Дурацкое ощущение — вставать на четвереньки абсолютно голым. У живописного ручья. Будто какой-то поехавший извращенец. Лишь бы Ноа не подсматривал. И с чего это Валентайн решил, что может ему доверять? Они даже не в общественной бане, чтобы светить друг перед другом причиндалами.

Ладно, всё лучше, чем рвать одежду. Лишних денег у него не водится. И куда только делось это ощущение лёгкости, когда в детстве купался голышом в речке с друзьями? Пропало бесследно.

Валентайн поторопился скорее принять свою форму. Львиные лапы оставили вдавленные следы на влажной прибрежной почве.

Пещерный лев не слишком-то похож на привычного всем африканского. Из зоопарков и детских книжек с картинками. У него короткая грива и сероватая, грязно-бежевая шерсть. Глаза какого-то невнятного цвета. Маленькие, неприметные на вытянутой, скуластой морде. Несмотря на невзрачность, пещерный лев крупнее своего современного... аналога. Шкура у него толще, подшёрсток гуще — этот хищник выживал в холодах плейстоцена, рядом с мамонтами.

Лев просовывает голову под мост и негромко урчит на Ноа, своим дыханием всколыхивая его волосы. А затем уверенно шлёпает к воде. Первый шаг — окунает лапу. Ворчит себе под нос — холодно. Привыкает.

Осторожно переступая, доходит до середины ручья и останавливается. Разница в зрении большой кошки и человека очевидна. Глаза льва предназначены, чтобы уловить движение жертвы, которая пытается слиться с местностью. Слежение за маленькими рыбьими спинками в воде тоже даётся ему легче.

Впрочем, на это ведь и человек способен? Есть умельцы, которые насаживают рыбу на острые палки. И даже такие, которые ловят её голыми руками.

А лев — бульк — захватил воду всей своей пастью и спустил сквозь зубы лишнюю. Ага, что-то попалось!

Теперь главное не проглотить. Даже если очень хочется и рыбка заманчиво подпрыгивает на языке. Лев торопится вернуться под мост, к коврику, над которым нагибается, как кот, готовый избавиться от комочка шерсти, и вместе с лужицей воды выплёвывает маленького пескарика.

Смотрит на Ноа, и кажется, даже на лишённой человеческих эмоций морде можно различить некоторое подобие гордости. Кивает на рыбу. Потом глядит на Марлоу. И вновь на рыбу. Смотри. Хвали.

Лучший способ уйти от обвинений в сексизме — превратиться во льва. Так Валентайн и поступил. Чтобы пробить толстую серо-бежевую шкуру, потребуются клыки махайрода, а вот вопросы Ноа Марлоу скатятся с неё как с гуся вода.

Он и правда сексист. Немного. Потому что так принято, и сказать "она капает мне на мозги" - значит сразу стать немного "своим". Он хочет быть "своим" для Марлоу? А Марлоу не понимает, что пытается донести до него этот бриташка. И сам бриташка тоже не понимает. Просто это было "нормальным" - там, где обитали нормальные люди. А ведь если подумать, Йен капает на мозги похлеще любой женщины. И в чем тогда разница? Ах, Гленн.

Пещерный лев — сама непосредственность; особенно если забыть про человека в кошачьей голове. В форме, где не нужно слов, он умеет быть особенно красноречивым. Кисточка длинного хвоста шлепает по вансам сидящего Ноа, — сиди-сиди, не дергайся. Опять задницу в грязь уронишь. Я всё сделаю. 

Вспомнилось вдруг, как они купались на озере с Дианой. Ещё детьми. Припекало лето, но холодная вода всё равно щипала их за икры, накатывая маленькими волнами. Дул ветер. У мелководья, где и возились дети, шныряли мальки. Дети ловили их ладонями, но мальки легко от них ускользали. И всё-таки, тому кто поюрче, то и дело удавалось загнать малька в ловушку.

Гленну это хорошо запомнилось. На его ладони лежал крошечный серебристый малек, глотал воздух ртом и смотрел куда-то в сторону своим безразличным рыбьим глазом.

Гленн потом нашёл на берегу мертвую плотвичку и подумал, что взгляд мертвой и живой рыбы почти не различаются.

И всё равно почему-то больно наблюдать, как взрослые разделывают рыбу. Достанут из ведра трепыхающуюся, вспорют живот и выплеснут потроха на речной песок.

Гленн подобрал мертвую плотвичку и повесил её на ветку над озером, проткнув под жабрами.

А Ноа рыбку отпустил. В этот момент Гленну страшно захотелось подойти сзади и толкнуть его, чтобы полетел в ручей вверх тормашками. Удерживая себя от соблазна, он даже вонзил когти во влажную землю у ручья. Воздух с шумом вышел через львиные ноздри.

Когда Марлоу отступил от воды, лев всё-таки преградил ему путь и пихнул лобастой головой в живот, сваливая на коврик. Пощекотал бледное лицо длинными усами и оставил на лбу влажный отпечаток львиного носа. Косматая морда зарылась в сваленную кучу одежды и вытянула оттуда трусы.

Прежде чем отойти за мостик, подальше от взгляда Ноа, лев оглядел его ещё раз. Какой нелепый. Сине-желтый палочник с человеческим лицом — вот такой он в цветовом спектре львиных глаз. Если присмотреться — золото, аквамарин. Прищуриться — бледная охра, увядшая незабудка.

И таких же цветов была мёртвая плотва, которую маленький Гленн насадил на ветку.

Пару минут льва (и трусов) не было — под мостик вернулся уже человек. Практически голый (за исключением голубых боксеров), немного хмурый (что вполне объяснимо). Опустился на коврик.

Помолчал.

Выразительно шмыгнул носом.

— Хочешь, как-нибудь сходим в рыболовный магазин? — это же круто, да? Мне всегда казалось, что круто. — Или... можно посмотреть удочки на Амазоне. Если поедем в город и там будет инет, ага.
Неловко поскрёб пальцами затылок, забирая в кулак отросшие пряди.

— Если рыба не нравится, могу поймать тебе белку. Хочешь белку? — да-да, не голоден, но факты говорят за себя. Завтрака у Марлоу нет. Особенно столь высокопротеинового, какой ему готов предоставить Гленн. Это тебе не какие-нибудь тосты с арахисовым маслом, или что там предложат на завтрак. В белках полно... белков.

— А ещё, ты не сможешь белку отпустить. Потому что она будет мертвая.
Валентайн улыбнулся и направил на Марлоу обе ладони, сложив их в виде пистолетов. Паф!

— Я люблю животных. Просто ты голодный. И лицо у тебя серое. И врёшь ты всё, — он подгреб к себе рубашку и накинул на плечи, не продевая руки в рукава. Ветерок охотно сдул пустой рукав ему на колено. Гленн бездумно прибил его ладонью, как кошка фантик.

Давай, только начни спорить, я тебе тут же отвечу — с таким выражением Гленн смотрит, ожидая от Ноа протеста. Для него это почти соревнование. Только оппонент вдруг наклоняется и зачерпывает ладонью-лодочкой холодной воды из ручья. Капли  искрятся, скатываясь с руки, но когда тень от моста накрывает руку, в ней плещется вода Стикса, сквозь которую видно мертвенно-бледную кожу Ноа.

Этот образ захватывает Валентайна, вынуждая замереть; спустя пару мгновений он жмурится как кот, в которого брызнули водой из бутылки. На рубашке остаются тёмные мокрые пятна. Вода стекает по бровям, цепляется за ресницы.

— Ну берегись, Марлоу, — шипит он сквозь зубы, скатываясь вниз, к воде. Ступня проскальзывает по берегу и утопает в ручье, обжигаясь его холодом. Но Валентайна это не останавливает. Он бьёт по воде ладонью, направляя ворох брызг на долговязого Ноа, согнувшегося над ручьем как богомол. Ладони цапли, впрочем, крупнее; движения резче. Гленн роняет рубашку и пятится назад, к коврику, вытягивая ногу из воды. На ходу просит — нет, не пощады — прекратить. Всё-таки кошки и вода вещи плохо сочетаемые. Даже если кто-то выпендривался, что наловит в ней рыбы.

Цаплю это будто раззадоривает лишь сильнее. Гленн тянется ухватить его пальцы, но ловит только брызги и остатки солнечных зайчиков из ручья, растаявших в тени моста.

Но дразнить льва огоньком лазерной указки — не лучшая идея. Как минимум, небезопасная. Оттолкнувшись от коврика, Валентайн резковато сблизился с Марлоу, на секунду ошалев от чрезмерности этого хода. Врезался в него грудью и наконец-то ухватил запястье. Костистое, жесткое. Птичья лапка. Только от удара земля ушла из-под Ноа, а вместе с ним повалился и Гленн. Стоило сделать вид, что так оно и задумано, но вместо этого во взгляде пробегает беспокойство. Будто падение может размозжить косточки тощего цапли.

Но не тут-то было — колено Ноа доказывает его стойкость лучше всяких слов. Гленн сгибается от удара под дых, падая лицом на грудь Ноа, и сам того не заметив оказывается сброшенным и перевёрнутым на спину. Марлоу поменял их местами, точно бои без правил входили в его повседневную рутину. Где-то между сном в подсобке спортзала и готовкой тайской еды.

Скользкий, прыткий, — не ухватить. Ловит его руки своими, мокрыми от ручья, и прижимает к земле, вынуждая выгнуть спину. Гленн видит свою голую грудь с затвердевшими от холода сосками и вспыхивает неловкостью. Только Ноа, похоже, ничего не замечает, как ветка, которую течением швыряет от берега к берегу. Ткань его одежды прижимается вплотную к коже Гленна. Хорошо бы двинуть ему коленкой, да тот прекрасно понимает опасность собственного приёма и крепко сжимает его по бокам.

И прав Марлоу, пора бы льву сдаться. В горле клокочет коктейль обиды и беспомощности. Но так было и раньше — когда он дрался по-настоящему. В такие моменты в нём пробуждалось второе дыхание, которое помогало выдраться из чужой хватки и ретироваться зализывать раны.

Только это ведь не драка. Это что-то другое. И он хочет выиграть сильнее, чем если бы на кон был поставлен разбитый нос и замаранная рубашка.

Вдохнуть поглубже. Лев, может, и сдался бы, но есть кое-что, в чём человек сильнее льва. Объём лёгких. Когда лев выдыхается, человек ещё способен продолжить движение. Валентайн выкручивает собственную руку почти до хруста, чтобы вырвать из хватки Марлоу, и заставляет того потерять равновесие. Им обоим хватает секундных заминок друг друга, чтобы перехватить лидирующую позицию в потасовке.

Тело Ноа как наглядный образец в кабинете биологии. Анатомия человека. Вот это длинная ладонная мышца на его запястье. Рудимент, утративший свою надобность в ходе эволюции. Рудимент. Если честно, тут куда ни посмотри - сплошные рудименты, которые сохранились только ввиду милосердия человеческого общества. Ох, кто бы говорил - вымерший в плейстоцене пещерный лев. Ты вообще сохранился только магическим образом.

Ну да не важно. Вот его рёбра - их можно почувствовать грудью даже сквозь ткань мокрой толстовки. Особенно если прижаться так сильно, как Гленн в тот момент, когда всё-таки перевернул Ноа и, невнятно рыча, нажал лбом на его ключицу, потому что у его тела не оказалось достаточно конечностей, чтобы припечатать Марлоу к коврику намертво.

Наверное как-то так и выглядел бы рестлинг без постановки. Валентайн, раскрасневшийся, мышцы взбугрились от нагрузки - наконец-то заиграли выпитые им протеиновые коктейли. Марлоу слишком бледный, чтобы на фоне оппонента казаться хоть немного румяным. Рестлинг принца Чарминга против нежити. Некроманта, правда, не видать.

Гленна так заводит ощущение превосходства, что он забывается, обхватывает плечи Ноа руками, точно сможет сжать его в тисках, сломать с хрустом, как вафельный рожок в кулаке. Но что-то приводит его в себя - то ли страх всё-таки "сломать", то ли слишком резкий выдох Марлоу, то ли загадочный всплеск позади.

Да блин...

Сброшенную рубашку слизнул с берега озорной ручей, втянул в своё течение и понёс куда-то... куда-то, да.

- Ну куда, - разочарованно протягивает Валентайн, точно рубашка услышит и поплывёт обратно. Против течения. Впитав вместе с потом протестующий дух своего хозяина.

Но рубашка не плывёт назад. А Гленн оборачивается. Под ним... Марлоу. В мокрой и чуток грязной (коврик спас, но не сильно) толстовке. Коврик, к слову, тоже в кусочках грязи и брызгах воды. Хотя куда хуже не то, что Ноа одет в испачканную одежду, а то, что Гленн как-то слишком раздет. И бугорок, упирающийся в ткань голубых боксеров, чересчур вольно прижимается к ноге Марлоу.

В этот момент хочется по-настоящему стать пещерным львом. С пещерой. Желательно, чтобы пещера запиралась. Ещё желательнее - с возможностью никогда больше из этой пещеры не выходить. А ещё стрёмно слезать с Ноа, вдруг он резковато согнет ногу и как фиганёт прямо в пах...

Непонятно, что делать. Нужно отстраниться. Потихоньку. Но сначала переключить внимание.

Валентайн неопределенно взмахивает руками.

- Рубашка, блин... уплыла, - актуально, конечно, и очень вовремя. - Смотри, воробей, - тыкает куда-то за спину, а сам спрыгивает с Марлоу и встаёт на четвереньки. Надо бы превратиться в льва и съесть Марлоу, чтобы убрать свидетеля.

Но блин.

Трусы порвутся.