Наверное стоило бы перемотать немного назад, но маховика времени не наблюдается в этом блядском Хогвартсе, а местный плод порочной любви Гарри Поттера и Гермионы испытывает временные трудности. Фарид их лицезреет во мраке стылого вечера улавливая среди теней все подробности как в партере камерного театра, улыбается широко и белозубо довольной белой акулой у которой глаза стеклянные и ресницами застывшими можно вспарывать животы от горла по самую дырку.
Парни напрягаются и все как один дергаются, статисты ебучие, в напряжении прищуриваются, рассматривают сворой шавок кастрированных. Такие всегда опасны, но толпой только: по одиночке не то, что не кусают, а только хвосты поджимают и скулят сучьи.

— Тебе чего? Вали отсюда.
— Ц-ц-ц-ц, ну чего очко сжали, сладкие, будто я по ваши жопы, — у него ни одна «зэ» в нужное место не попала, речь по каждому зубу проскакивает хрустом, звенит, колется, на рычании бравирует, что будто стекла в рот набрал и пережевывает. Смотрит на всех сразу и каждому персонально в зенки заглядывает с плотоядным интересом, нисколько не с оценкой, не как на соперников, а как на добычу. Будто пасть откроет лангольерскую и сожрет вместе с пространством и временем, только улыбается очень уж блаженно-маниакально.

— Че он сказал? Я не понимаю.
— Вали отсюда, защитничек, а то будешь следующим.
— Че? Не-не-не-не-не, — ладонь из кармана в перчатке выныривает юркой алой кисточкой и воздух перед собой пальцем рассекает взбесившимся дворником на лобовом. — Я посмотреть пришел. Продолжайте.
— Ээээ. Чего?
— Че-че, зай, не тормози, — бесшумно ступают кроссовки по мерзлой земле, крадется лев без следов и на танцевальных па, весь собой извиваясь будто где-то ему позвоночник перебили и потому как шарнирный вертится. Весь подвижный, покачивающийся, пружинящий, в леопардовом принте на длинных полах песочных, от как змея гремучая с алой головой  ну чисто пугало. Явно обезбашенное во всех смыслах. — Вы по очереди или сразу? Где талончик взять на шкуру?

— Я все еще нихрена не понимаю, что он бормочет.
— Погоди, тебе Сент-Клер тоже дорогу переступил и ты хочешь присоединиться?
— Не-не-не-не-не-не, — с рта пластилинового смех срывается лающий, губ рвутся почти до ушей высоко, а в алом всполохе ладони вдруг вспыхивает что-то длинной и узкой полоской стали. — Эт моя шкура и она мне должна. Давно  девочка от меня бегает, а все никак не попадается, а тут такой шанс, такой шанс, да я заплатить готов за право первой ночи с этой блядью.

— Это вообще английский?
— Так, стоп, — самый высокий, кажется, негласный лидер мероприятия отступает от болтающегося на веревке Ленни и обходит того, будто даже непроизвольно загораживает. Всматривается в пляшущие тени на лице, в поигрывающее лезвие между пальцев, окидывает Амила с ног до головы и щелкает пальцами. — Мне про тебя Джаред говорил. Это тот самый.
— Какой тот самый?
— Ну, — теперь он мнется, смотрит на товарищей, пытаясь объясниться, но почему-то не может прямо. Мешают ли суетливые жесты, сбивающийся чуть голос, нервное одергивание ворота свитера. — Который из-за формы все время попадает к нам, — взмахивая нетерпеливо руками и пуча страшные глаза заканчивает дылда. — Танцор из Эмиратов.
Пантомима выразительная и один из парней понял. Посерел чуть. Второй явно тупил.
— Тот самый ебнутый ослоеб, который так хотел выебать Сент-Клера, что тот лабораторию в Фасги разнес?
Каланча делает страшные глаза, но поздно. Тот самый ебанутый ослоеб смеется задыхающейся гиеной и бормочет уже на том языке, что никто в радиусе нескольких миль понять не может.
— А ты уверен, что стоит так меня называть, сладкий? — шаг почти незаметен, просто пятно мелькает и уже у глазницы у говорливого самого пляшет, пока Амил его за ворот на себя тянет, а в глазах черных такая бездна глубокая, что ночь на небушке стыдится темной зваться. И снова в говоре английский с арабским дерется, толкается, мешается, перемежается смехом и скоростью песчаных бурь в тишине ледяной ночи пустыни. — Уверен, что твой парень не найдет тебя утром в собственной постельке выпотрошенным барашком  в куче собственного говна?
— Так, давайте все выдохнем, здесь никому не нужны проблемы, да? — самый высокий ака самый сообразительный поднимает руки ладонями открытыми перед собой. — Ты Розенкранц же, да? Давай так: он сейчас извинится и мы все разойдемся по своим делам. Без... — смотрит на лезвие поблескивающее, на окоченевшие руки у всех присутствующих и морду искореженную тенями будто мазутом облили человека.  — Резких движений.
— В очко себе пусть засунет свои извинения и смачно сам себя подолбит, — снова скалится слюняво, остриев вдоль века распахнутого водит, смотрит только в бегающий зрачок напротив, того и гляди подколупнет и вытащит. — Вы сейчас съебываете и дадите мне кисулю. И никто никого не видел, да? — Наконец поворачивает голову, улыбается каланчу сахарно и продолжает мысль максимально медленно и по слогам. — И все. Зав-тра. Прос-нут-ся. В. Сво-их. Пос-тель-ках. Живыми. Да?
— И Ленни?

О, да у кого-то человеколюбие проснулось. Круто быть уебком, когда не переступаешь грань. Когда знаешь, что руки не замараешь и греха на душу не возьмешь. Как баловство и вываливание эго без штанов, но на безопасном пионерском расстоянии. А как дело пахнет чем-то диким, первобытным и не знающим тормозов, так трусливые суки поджимают хвосты и хотят мира во всем мире.
— Ну конееечно. Я его только выебу сладенько, — снова смотрит нежно в лицо с застывшими выпуклыми, как у дохлой рыбы, глазами, что так не хотят с бритвой знакомиться. —  Как ослика. Да, мой хороший?
Хороший не знает что сказать, но знает, что не стоит пытаться колдовать на того, кто от случайного движения пальцем оставит тебя инвалидом, что ни одна магия не залатает. Амил кивает за спину, приглашая отдыхающих свалить и последним отпускает свою жертву. Смотрит им вслед долго, держит бритву жестко в жесте, что из фильмов все знают - так ножики метают и всегда в цель. Слышит перешептывания о "больном террористе" и впервые, кажется, моргает. И только скрываются за углом общаги ночные туристы, тогда только разворачивается.

Смотрит как будто впервые. Обходит вокруг, ну точно реально потрошить собрался и примиряется, с какой стороны поддеть лучше. Выглядывает из-за висящей фигурки на предмет неравнодушных зрителей. Считает про себя до десяти. Обходит снова. И перестает скалиться как ебнутый на всю голову шахид, дочитавший молитву перед активацией главного пояса в жизни, выдыхает тяжело и медленно, а потом отходит немного. Подбирает с земли пару кирпичей от многочисленных строек, приносит и укладывает под ступни, чтобы Ленни было на чем стоять и не рвать себе руки, смотрит, чтобы спокойно мог удержаться и тогда отходит на шаг. Складывает бритву, прячет в карман, после скрещивает на груди руки и все еще смотрит. Куда угодно, только не в лицо. И лишь устало хмурится.
—  И какой у них повод так тебя прессовать?

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (22-01-2026 22:40:42)

— Так значит как работает твоя тщательно взрощенная репутация, — воу, у него получается. Прилипшая часть образа ебанутого на всю голову араба, что глазки выколупывает бритвой и бегает ночами с бритвой или просто заебался. Хороший вопрос, но у льва появились защечные железы с ядом. С кем поведешься? — Надо полагать, им было неприятно и боязно, но они все равно обратились к тебе. — Кривится матовый от помады рот, разрезает щеку некрасивым углом. В лицо только не смотрит да и не видно его особо из-за вздернутых рук. На них тоже смотреть не может: это его хрустальные, тонкие запястья, он к ним ртом жался и дышал в венки нежные, их нельзя вот так, спасибо не до кровавых ссадин, но все равно. И весь он, Ленни, его.
Для этого не нужна взаимность. Даже не в том виде, какая она нужна самому Фариду.

— И что же пошло не так? Или нет, подожди, это все так и задумано и добрые ребята помогают тебе вырасти таким незатейливым способом, используя вместо турника, — шаг, он оказывается рядом, вздергивает руку, чтобы на ощупь разобраться с этой веревкой от условно древесного стебля из земли. — Петлю из лиан?

Не касается, не вдыхает глубоко, не смотрит. Поддевает носком кроссовка чуть съехавший кирпич, подтаскивает его ближе ко второму, чтобы ноги снова могли плотно стоять на твердом и не рвать кожу. Отстраняется тут же, будто не тянет, не воет все как можно скорее перерубить узел, обхватить его всего и к себе прижать, к теплу, в пальто завернуть и утешать, лелеять. Держать через сопротивление и драку, пока не успокоится и не перестанет вырываться. Ведь им так спокойно, когда они близко. Необходимо и правильно.

Он снова оглядывается, снова высматривает дальние квадраты окон мужской общаги, наличие замерших теней у угла, где территория кампуса переходит в пока еще пустырь. Убеждается, что мудаки не хотят быть наблюдателями. Что он против них может? Что он реально мог им сделать? Фарид крупный и тяжелый, внешность и привычки научили драться, но перед ним ебучие волшебники, что точно так же его подвесят быстрее, чем он хотя бы одному в челюсть пропишет. Превращение в льва займет не меньше минуты, а вот последствия этого перфоманса могут быть летальными для обидчиков его половины души. В случае со смертельной опасности это даже не будет обдумываться и, в отличии от Ленни, Фарид вообще не вспомнит, что умрет один - умрет и другой.
Наверное в этом их главная пропасть и заключается.

— Этот высокий тебя хочет. И почему я не удивлен. Бывший ебарь или многократно получающий отказы будущий? — в кармане находится не только складное лезвие, но и привычная пачка с зажигалкой. Закидывая в пасть сигарету, Фарид поверх оранжевого уголька поднимает взгляд. И впервые смотрит ответно.
Холодно. Равнодушно. Устало. Скучающе. Может так в сумерках кажется, а может кто-то сильно заебался. Или хочет таким казаться. Из щели рта вырывается сизый дым, кольцами ломаными поднимается в воздух, пляшет белый карандаш в винных пальцах.

— Только попробуй тронуть мою сигарету, — предупреждает без злобы и угрозы. По факту. Тихо. Бескомпромиссно. Полностью взвешивая свои слова и поступки. — Я уйду сразу же и будешь расти до утра. Или пока Пчол... Пщелк.... Завхоз, короче, Филч наш не выйдет с обходом. Не советую проверять расходятся ли мои слова с действиями.

И выдыхает с тяжелой затяжкой. Поцитатно уже знает, какие будут ответные претензии, скандал и яд на последнее сказанное и уже заранее заебался. Прям вот сильно.

— Я ж не ты.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (23-01-2026 18:53:38)

Фейден говорил, что его ведьмака можно одолеть только силой. И не физической.
Сейчас у Фарида столько сил уходит и физических, и моральных, чтобы молча курить, слушать, смотреть. И не шевелиться. Не дернуться, не сорваться, ни моргнуть. Ни когда в первый раз вскрикнул, слетая с кирпичей, ни сейчас, когда вьется ужом на углях, перетаптывается ботинками в громких выдохах попыток опору найти. Сколько внутренних уговоров, криков, команд и запретов, чтобы с холодной головой и отбитым планом влезть сюда, наговорить мерзостей, напугать на грани исполнения угроз и не броситься тут же освободить его. Ходить вокруг, смотреть, говорить что-то, слушать, когда все внутри орет сиреной, когтями изнутри сотрясает и бьется. Перерезать лиану эту, узел блядский, к себе прижать его, на руках вынести, завернуть в себя и не выпустить. Все вообще простить. Проглотить.
А Ленни пальчиками тонкими сам ему между ребер лезет: втискивает в прорези фаланги сахарные, тянет на себя ажурные створки, вынимает в судорогах трясущееся сердце да вертит игрушечкой, с интересом к вен тросикам присматриваясь. Прикидывает, как мяч футбольной затестить снаряд этот пульсирующий или все же волейбольный.

— Они уебки и будут гореть в Аду. А с тобой нельзя так поступать.

Фарид крупный, яркий, улыбчивый, спокойный и самодостаточный, а влюбился, как девчонка, да еще и в невротика, и понятия не имеет, как с ним справиться. И надо ли. Перебором дзинькает гроздь камушков в висюльках на мочках, двойные стрелки верхнее веко обнимают, патлы огненные в пучке на затылке — он такой же, как всегда, только вместо чокера россыпь цепочек с простыми кулонами-каплями. Охуенно точная реплика неподражаемого оригинала, где мастер игры «найди отличие» споткнется, ушибется и жаловаться будет. Как Ленни. Жалится и по живому режет, еще и скулит, пыхтит от боли, а хрен прямым текстом попросит помочь. Как там тогда Роз ему сказал? Гордость перманентом в губы вколота? Вот типа того.
А Фарид стой тут, всасывай в легкие табачные листья и подыхай в демонстрации, что ему похуй.
Хоть бы на секунду стало похуй, ну, пожалуйста, ну.

— Попробовать? — поверх дыма почти без вопросительной интонации. «Ты что, никогда его не ел» остается где-то в горле, толкается там с дурацким переспрашиванием про танцы. Танцы. Они танцевали же. Тогда. Ну. Условно. Ленни был слишком не в себе, и это меньше всего напоминало танцы. С этого все и началось: он сам, этот тощий очкарик на него повесился, требовал внимания, поцелуев, козлился, скандалил, требовал, требовал, требовал... Он все время что-то требует. Не просит. Не предлагает. Только командует и требует, а грани между добровольным согласием на выполнение желаний и эгоцентричным «мне все должны» не видит. А Ленни все вокруг должны. Плясать под его дудку, ему об этом даже латентный длинный вышептывал похотливо, пока вертел его в руках. Руки эти переломать бы в пяти местах, чтоб из гипса не вылез с полгодика и заново учился хуй в руках держать.

— Нет, мне неприятно, — может, об этом говорил Жак. Сбрасывается с сигареты пепел, там осталось две затяжки всего, как раз хватит, чтобы договорить. Чтобы в лицо смотреть, в глаза эти неземные, что даже в темноте при выедании всех цветов все равно золотые, как закат над Средиземным морем. — Мне не доставляет удовольствие страдания людей. Ведьмаков. Фамильяров. Любимых.

Слово дурацки повисает в тишине, его тут же крадет холодный ветер и мрак, жрет, как тот самый лангольер. Все вообще дурацкое, и сам Фарид особенно дурацкий со своими дурацкими эмоциями, которые то его швыряют в зверя против воли, то всего перемалывают мясорубкой. Он в чем так провинился глобально, что это все с ним происходит? Ему нет двадцати, он молод, открыт, приветлив, он влюбился, и почему его за это пиздят, почему в упрек ставят, что за три встречи? Она же так и приходит — не спрашивая, со взгляда, с жеста, со смеха, с одного затяжного касания, врывается в жизнь и сразу все места ее занимает, в каждом привычном силуэтом отражается, в каждом новом сама себе проводник и экскурсовод. Влюбляются с шутки и кивка, а у них было достаточно тактильности, близости, эмоций и откровений, качелей этих сраных, так почему богатый на поводы в обвинениях Ленни проехался еще и по этому?
Все потому же. Трус.
Маленький, озлобившийся, эгоистичный трус.

— На счет кино, — щелкает глухо упакованными пальцами, пока подносит в пасть остаток сигареты для первой из добивающих затяжек. — Вот есть всегда в сюжете главные герои, за которыми следишь, сопереживаешь им там, они сюжет толкают, мысль какую-то несут, всего добиваются. Ну, главные на то и главные, им мир менять, — втягивает горячие выдох смол, катает по пищеводу до легких и отпускает обратно через ноздри и продолжение монолога. — А есть второстепенные. Нужные для раскрытия сюжета, какой-то инфы, толпы и, конечно же, помощи и подчеркивания главности фигуры нашего главного героя. И, конечно же, они часто без ума от нашей центральной фигуры, — нет, Фарид говорит достаточно быстро, его явно не на пространные рассуждения пробрало, но сказать он должен это все успеть. И сейчас. — На их имена еще в титрах не смотрят и забывают, едва они помирают где-то в середине сюжета без фанфар и внимания к этому событию. — Пока Ленни не может в него швырнуть водой, взбеситься, наорать и умчаться. Пока Ленни может его слушать. Наконец-то.

— Знаешь, я никогда не думал, что окажусь на месте, — он улыбается широко и до ямочек резких на щеках, стыдливо отводит взгляд, затягивается второй порцией, уничтожая папиросу до обжига от фильтра. — Скучного второстепенного статиста, что влюбился в главного героя и после первой же поебушки предложит ему домик у моря, завести лабрадора и дожить вместе до старости. Знаешь же такой прием в сценарии? В кино это всегда такой стремный момент, когда и зритель, и сам герой испытывают жгучий стыд и неловкость. Потому что все понимают, как это пиздец не к месту, не нужно и как этот статист вообще не в кассу нашей главной персоне, — окурок летит на пыльную стройкой землю, давится носком кроссовка без малейших сантиментов и скорби. — Вот только режиссер дает нам понять, что все правильно и люди просто не подходят друг другу: главному герою нужен избранный, невероятный, истинный, он достоин гораздо большего и лучшего, чем этот добряк со своими тупыми мечтами.
Лезет в карман снова, вытаскивает лезвие, откидывает привычным жестом, словив блик от дальнего-дальнего фонаря и тусклого месяца на небе.

— Мне раньше было жалко этого статиста. Теперь нет. Потому что я понимаю, что не все в жизни будет так, как я хочу. Далеко не все, — шаг, еще, вот он вплотную к парню, подтягивается на носках сам, задирает руки и давит бритвой в крупную ветку, пробуя ее пилить предметом, что максимально не подходит для этих целей. В плоть дерева тяжело входит сталь, Фарид больше бьет им, чем елозит и хмурится, все внимание концентрируя только на крепком узле веток, а не на лижущем ноздри запахе, что, как обезумевший от долгой разлуки щенок, спешит хозяина всего заласкать, истоптать, залаять, облизать.

— Так что идею для свидания дарю, — наконец-то хруст, поддается плотная лиана, остается только куском коры, что перерезать проще. Фарид утяжеляется в дыхании от неудобной позы, опускает одну руку, коей быстро обхватывает за талию, чтобы придержать в случае падения, и заканчивает спич. — Тому, чье предложение ты примешь, пиздец как повезет, на самом деле, Эль. Я правда так думаю.
Скрип, рвется ебучая кожа волшебного бобового стебля, и тонкие руки падают кольцом и сразу поверх леопардовых плеч. Фара едва успевает перехватить чужое тело удобнее, чтобы Ленни не завалился с неудобных кирпичей, спешно об собственный бок складывает бритву и прячет в карман, чтобы случайно не поранить.
— Покажи запястья.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (23-01-2026 22:13:38)

Не показывает.
Не отпускает.
Только дрожит и так бесшумно больно плачет.
Когда люди так горько рыдают, у них губы толстеют, трескаются красным, нос распухает, как у свиньи, а глаза, наоборот, в щели китайского пчеловода узятся. Вообще, все лицо и шея пятнуются аллергичными кляксами нервов. Вот Фарид как раз такой, ему категорически нельзя давать волю воде, он сразу весь уродуется и в обезьяну ближневосточную превращается, аж мерзко. А Ленни не такой. Он хнычет скорбно, разрывающе, невыносимо горько; он горе это свое реально оплакивает, топит в прозрачных водах до мокрого острого подбородка, а слезы срываются с него на пальто, как гаснущие в тьме космоса звезды. Он даже плачет волшебно, так, что засмотришься, застынешь. Бывает же такое — человек вроде, а жемчугом настоящим ревет, вот дорожки какие тянутся нежные, перламутровые.

Это у волшебников всех так или только конкретно у этого? Вот только Фарид сразу как-то перестал видеть в нем потенциального приговоренного к себе союзника в мире меча и магии, а рассматривал именно человека. Который с порога стал почему-то на него агрессивить, орать и оскорблять, да только не его конкретно, а боль свою выплескивать нарывную, потому что удержать в себе уже не мог. А потом этот всплеск связи, осознание и лавина всего запрятанного за тем самым неприятным образом и круглыми аккуратными очками, на которых сейчас капли собираются.
Профессор Фейден, да нахуй нужна эта сила, которой его ломать надо, если он так плачет.
А как часто он плакал в принципе?

Фарид давит на себя руку крепче той самой ветки, что удерживала Ленни так долго. Второй обвивает поверх вздрагивающих плеч, в волосы лезет, на затылке размещает и гладит большим пальцем, утыкая в себя еще крепче. Плачь, Эль, плачь еще горше. Сюда можно, здесь можно. Он никому не расскажет, не высмеет, не будет потом ставить в пику, как не ставил ни разу восторженный, счастливым чудом взор от первой встречи со львом. Как не припоминал в пылу волнения сказанные слова, что надеждой были на пульсе выбиты: «мы целую вечность были вместе, неужели сейчас не справимся?». Фарид же потому и... И поэтому сейчас они здесь: давится щекой к мягким кудрям, опускает ресницы, сам себя за губу кусает и болит вместе с ним. Его тоской, его несчастьем и нескончаемым страхом. Сколько тебя обижали, что ты теперь даже ласкающую руку на опережение кусаешь, зверек? И привык же кусать, чтобы больше больно не делали, а тут взял и разом зубки обломал. Вот и горюешь. Горюй, моя маленькая темная птичка, горюй за все то время, что натянуто ухмылялся и вид делал, что тебе все равно.

Выдыхает, кажется, впервые за все время объятий. Ленни из-за этой подставки в виде кирпичей чуть выше, и к нему не надо наклоняться сильно, можно держать так, пока холод окончательно не обглодает им уши, ступни, кисти рук и носы. Нет. Носы они греют друг в друге, дышат, успокаиваются даже в момент разноса. Потому что, когда их конструировали, то друг под друга выкройку сделали, чтобы подходили друг к другу идеально и вот так вот складывались. Иначе не объяснить этого. И если бог какой-то и есть, то он, едва создал их — в этой жизни, в тех предыдущих или в каждой, в начале времен, когда первые только-только глаза открыли, — повелел им: рядом будь. Фарид знает, что связь не может заставить любить, она даже не может заставить не убить, она просто маркирует и не дает потеряться, запрещает забывать, в любой самой кромешной тьме, которой так боится большой и сильный Розенкранц, подобно лучу маяка обозначит, в какую сторону двигаться.
А уже Фарид сам, лично нашел на этой освещенной земле себе дом, покой и тепло.
Неужели Ленни тоже?

Фарид улыбается как-то жалобно, криво и максимально некрасиво, хорошо, что в темные кудри, и не видно этой распополамившей красивое лицо расщелины из крашеного росчерка рта. «Не так» — стучит в виске зарождающейся мигренью, «ты — мой главный» — стучит с той стороны грудины. Очередная попытка поверить Ленни Сент-Клеру, тому, кто не знает цены словам и не хочет связывать их с поступками; который такой понятный и поломанный, но так сложно оставаться с ним всепрощающим и понимающим. Из-за которого он изменил привычным маршрутам освещенности территории и ломанулся в темноту пустыря со всеми его тенями и опасностями, что рисует тревогами съеденный мозг, потому что услышал, как стучит загнанно и отчаянно сердце, которое он не может не беречь. И не потому, что умрет один и у второго начинается обратный отсчет. Если бы только поэтому.

— Я очень хочу, но у меня много домашки, — отвечает в мокрый от пота висок. Перехватывает холодную голову ладонями, отнимает от своего плеча, заставляет смотреть на себя. Очки съехали, запотели, все лицо блестит от слез, сам всхлипывает весь, и лицо это нежное идет волнами ряби от сильного ветра. И улыбается ему, как может, и, надеется, не так уродливо, как ему самому кажется.
— Надо сначала сдать одно очень важное задание. По рунам.

Его слезы на вкус, как соленый поп-корн, и чуть отдают металлом. Холодные, мажущие, он их собирает губами, не боясь за следы на коже от водостойкой помады, почти слизывает, как сироп с тающего ванильного рожка, насухо пытается, чтобы не обжигало бархатистый покров кусачим морозом. А губы находятся в самом конце пути: набухшие, искусанные, горячие-горячие, родные. Фарид жмурится и не боится темноты даже при выцветшем адреналине и отстывшей обреченности, когда целует этот нежный, ласковый рот, доверчиво подставленный и мягкий. В уязвимую щель между губ вползает языком осторожно, просяще, находит сладкую влажность и падает в него до потери себя. Смешивается каплей грязной крови в чистой воде, теряет свои свойства как личность и начинается как что-то единое, дышащее в такт, нежное до ломкого хруста и мягкое, как рассветный луч. После улыбается в мокрый рот, целует сверху, целует в кончик носа, а затем прислоняется к нему своим и чуть-чуть гладит. Фарид обязательно объяснит и научит этому жесту. Ленни наверняка будет сначала вертеться, фыркать, потом смущаться, а затем краснеть и наконец с готовностью тянуться навстречу, даже ждать. Хочется в это верить, как Фарид все время пытается верить в своего названного Эля. Снова и снова.

— Ты ледяной, — отпустить от себя невозможно, он же может упасть и разбиться, но Фарид торопливо зубами стягивает обе свои перчатки и бережно натягивает их по очереди на дрожащие белые пальцы, мимоходом оценивая состояние натертых запястий, затем поправляет черный ворот и застывает, наконец-то увидев свою пропажу. Черная полоска поперек кадыка. Снова смотрит в блестящие бриллиантовыми искрами глаза и не может ни спросить, ни прокомментировать. Только опять улыбается как-то по-дурацки криво и нелепо.
Значит, Ленни все-таки стоит дать еще одну попытку поверить в него и сжать его ладонь в своей. Крепко. Поместить их вместе себе в карман пальто и там держать.

— Пойдем скорее. Тебе нельзя простывать. У тебя завтра свидание

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (25-01-2026 17:46:53)

Ленни не снимает его чокер.
В наушнике Лана. Что может быть сопливей и банальней, но переключить нет сил и возможности. Он лежит на спине в своей узкой койке, за шторкой, чтобы гирлянда вдоль стены не мешала соседям спать и смотрит в потолок, а видит только зареванные глаза цвета закатного солнца. Проводил прямо до комнаты, перчатки не дал снять, оставил, никак не комментируя, убедился, что дверь закрылась плотно и за ней тишина без повторных слез и каких-то скандалов с соседом, тогда только к себе дотопал. Не помнит как. Помнит только, что с обратной стороны вдоль двери своей уже прям в пальто спустился на корты, затылком придавился и глаза закрыл. Джек его окликнул дважды, прежде чем Фара помотал головой, мол, нормально все, сиди в своем геншине дальше. Да, устал. Да, заказ забрал, бритва топ, все хорошо, спасибо, что беспокоишься. Фарид вот тоже беспокоится. Беспокоится так, что время уже почти четыре, а он все в потолок смотрит, губы жует, все еще соленые от чужих слез и сладкие от нежности, и заставляет себя спокойным оставаться, а не улыбаться и не жмуриться от счастья. Не было ни с кем так да и было ли что-то рядом. Перепихонов на одну ночь полно, с Ви исключительно друзья с привилегиями, с Ясмин вообще не считается, там родители в какой-то момент решили поиграть в традиции, но закончили быстро и слава Аллаху.
Шепчет беззвучно имя его. Зовет и просит Морфея, чтобы приснился. Просит завтра наступить скорее. Просит, чтобы не изменилось ничего, чтобы утром не переклинило его опять. Просит себя не дышать им так, не жить в ожидании улыбки, не мечтать, не надеяться, не падать так.
А поздно. Упал, безнадежно упал, споткнулся и ноги переломал копыта свои внушительные, теперь возле его уже ног сидит и в ладони маленькие дышит холодные, а вдохами грусть с них вытягивает. Целует их, о щеки греет, к шее тянет, что всегда горячая и точно иней с прозрачных ногтевых пластин сведет. И улыбается, когда улыбку в ответ видит. И тянется, когда к нему тянется.
А потом будильник.

— Мистер Розенкранц, Вы телефон уберете сегодня или мне его у Вас как в средней школе изъять до конца занятий?
— Простите, профессор Саммерсет, погоду на выходные чекал.
— И какая она?
— Хорошая.

Собирается и собирает себя. Все утро, пока не было занятий по расписанию терроризировал чатсучат на предмет как одеться, потом набегом ворвался в гардероб Рука и устроил там дестрой, но так ничего и не выбрал подходящего замыслу. Да и Ви тоньше его в плечах, изящней в стиле, не то, все не то, зато король сплетен ему такие стрелки вывел, что даже у мастера в этом деле самого Фарида руки задрожали в признании безоговорочного авторитета. Не подготовишься же на расстоянии, ебучий блок интернета ни столик не даст забронировать, ни такси, ни даже денег стребовать с менеджера. Обещал же все оплатить, а стипендии троечника да средств с прошлых донов и транзакций с трансляций Шахерезады не хватит на достойный размах. Если бы Ленни не вел себя как вел, то времени было бы больше и он смог бы заранее как-то.
Если бы Ленни не вел себя как вел, то не был бы собой. Перемена окрыляет, прилепляет все внимание к экрану смартфона и заставляет высматривать в толпе форменных пиджаков того самого. Слышит его дыхание, его ритм и как он чуть учащается после удачных, смешных и провокационных ответов в переписке, а может сам себе пиздит, не знает уже. Едва в стены не врезается, забыл сумку на истории, кажется ел сегодня что-то кроме завтрака, но это не точно, а еще все еще не определился с образом.
Но счастлив. Абсолютно счастлив и просит фотку. Тут же комментирует, что не нюдс, хотя было бы неплохо. Третьим сообщением добавляет, что лучше сам сделает при встрече. Но ни за что не скажет, что хочет на заставку поставить. Ленни и так тяжело, он и так переступил через себя и Фариду бы замедлиться, дать ему перевести дух, осознаться, укрепиться на тонких двоих своих.
А не может. Все пространство хочет от него к нему, все пространство хочет в нем утонуть. А ебанные минуты так медленно тянутся. Минуты до момента, когда они наконец-то окажутся вдвоем. Ленни и Фарид. Человек и человек. На свидании.

- Если снять жилет и добавить портупею,  то будешь как чар из геншина.
- Аллах всемогущий, Фрост, не до тебя!
- Нервный какой, подумаешь.

Хорошенькую головушку бы подкрасить, а то корни совсем уже неприличные, но Фарид опаздывает и ненавидит себя за это. Они договорились сразу после занятий, а он Кирана выловил только на последней паре и угрозами заставил распотрошить шкаф. А сейчас летел на всех порах по засыпанной мелкой крупой дороге от общежитий, на ходу застегивая пуговицы леопардового пальто, почти поскальзываясь на подошвах классических ботинок и завязать волосы в хвост. Утюжок предал, выпрямил кое как и теперь только прятать. Все не так, все из рук валится, не складывается как хотелось, чуть телефон не забыл в комнате, а Ленни вызверится на опоздание. Пусть только не вызверится. Пусть только не.

Удивительный человек. Первый и единственный, что заставил комплексовать и сомневаться ближневосточную приму.
Телефон вибрирует, по экрану палец в перчатке разблокировку не считывается, приходится тратить еще драгоценную минуту, ведь отправитель поперек экрана именем своим высветился. Послал нахуй? Передумал? Устал ждать?
Фотография открывается на весь суперамолед и Фарид забывает зачем в принципе дышать. Обжигается скулами, улыбается масляно, жрет взглядом без хлеба и приборов, торопливо ставит огонек реакции и гифку из быстрого набора с характерным ритмичным жестом, а потом снова идет, стараясь не ебнуться с копыт.

А там вон, на проходной фигурка тонкая черная, как галочка перьевой ручкой выведенная вертится. И сразу отпускает. Волной тепла, спокойствия, близости невыразимой, а Эль еще и улыбается ему. И за лапу хватает и тянет, Фарид только "здрааасте!" протянуть успевает господам кппшникам прежде, чем едва ли не бегом за ненаглядным своим устремиться.
Ненаблядным.
И за воротами уже скрипнувшими механизмом затвора не выдерживает да к себе его за эту самую руку тянет.

— Наконец-то я тебя вижу, — шепчет, наклоняясь, в руки к себе тянет за талию, прижимает и все насмотреться не может. Улыбается завороженно, снежинки на локоне челки рассматривает, а потом тянется и носом к носу, трется чуть-чуть, глаза прикрывая и млея. Его Эль. Его. До дрожи под теплым пальто, до мурашек на предплечьях, до передавливания ребер его. Маленькая черная драгоценность с золотыми глазами, в которых он улыбку видит как свое отражение. "Я так соскучился" - сказать хочет. Выцеловать. Выжать в объятиях. Разрычаться и за льва и за себя самого, чтобы весь Салем, страна, континент, планета услышала, чтобы даже в космосе знали все, что этот человек его теперь и улыбается ему. И льнет. И смотрит.
И согласен попробовать. Дал шанс наконец-то. А Фарид разобьется в крошку, но не упустит этот шанс. Они же целую вечность вместе были, неужели сейчас не смогут.

— Твое фото мне башню сорвало, — сообщает доверительно и низко, все-таки мажет губами скулу веснушчатую, чтоб удобнее было шептать. — И если бы только оно. Пойдем.

рука в руке снова, опять в карман к себе тянет, пока другой в телефоне на ходу клацает. Мобильный интернет ловит долгожданную сеть и есть возможность вызвать машину. Курить хочется смертельно, но Фарид держится, у него план есть на этот случай. У него столько планов на эти выходные, что двух дней не хватит.
Ему и целой жизни мало.

В такси тепло, близко, Роз коленом к колену прижимается, ладони из своей не выпускает и просит немного времени на смартфон с наконец-то сетью. Переглядывается по пути, улыбается, пальцы мягкие поглаживает, распуститься им запрещает, пусть греются, пусть тепло им будет. В нескольких вкладках активная деятельность, там и в кино билеты бронируются, и Рей матерится, что не нанимался в благотворительность своему минусовому клиенту, и лучшие рестораны гуглятся. Он помнит запросы в исповеди ночной, там, в подвешенном состоянии: угощения, кино, поп-корн, прогулки вдоль океана. Танцы, поцелуи, секс до утра и проснуться вместе - смотрит искоса на профиль острый, любующийся сменой локаций за окном ну очень уж заинтересованно и сжимает ладонь в своей привлекающе.

— Ты еще не выезжал в Салем? Тут не так интересно, как в Вустере, но тоже есть чем заняться. Я каждые выходные езжу в город, — застывает улыбка и тут же спешит прояснить, — работа. Мне нужен интернет. Соцсетки поддерживать, эфиры проводить, выкладывать контент, что успеваю снять. Ты же помнишь, что выходные за мой счет?

Тут и увед в телефоне о зачислении средств. Фарид выдыхает с облегчением, веселеет на глазах и смело выкупает билеты из корзины. Последний ряд, как положено. И с включенным поп-корном.

— Да, спасибо, мы будем через... Простите, сколько еще до Эссекс-стрит? Ага, спасибо. Нет, это не Вам. Будем через пятнадцать минут, да. Да. Фарид. Угу. До встречи, — кивает, будто с живым человеком беседует и жмет кнопку отбоя. Третий звонок в третье место, привычка решать вопросы коротким разговором, а не бесконечными переписками. Теперь он гасит, наконец-то, экран, в полоборота поворачивается к Ленни и теряется в любопытном теплом взгляде. Улыбается ему, смахивает за ухо алую прядь, задевает самые яркие серьги из своей коллекции и делится планами.

— Сначала мы в один развлекательный бар на тему пуританства и ведьм. Ну, Сааалем, — игра выразительных бровей, игривое закатывание глаз и ухмылка. — На часок, там больше шоу и антураж, чем кухня. С удовольствием посмотрю как аниматоры будут пытаться тебя предать очищающему огню инквизиции на костре из совершенно огненных коктейлей, —  еле-еле сдерживает смех и искры довольства на блестящих глиттером ресницах. — Теперь о кино. Какой фильм - сюрприз, — предупреждает сразу и снова не может удержать пасть от довольного растяжения губ. — А вот потом ресторан. Я забронировал три места в шаговой доступности. Средиземноморская, турецкая и что-то азиатское, не помню. Но мэпс в восторге и оргазмирует отзывами от их барной карты. Выберешь, какое больше понравится, там и останемся, — палец находит центр чужой ладони, вырисовывает на бархатной теплой мякоти узоры кончиком матового ногтя. Получается сентиментальное сердечко, но он надеется, что Ленни этого не заметит.

— А  потом можем погулять по ночном центру. Там красивая иллюминация и исторический центр, и в целом весьма уютно. И... — палец замирает. Поочередно загибает тонкие пальчики в кулачок, чтобы накрыть его целиком своей ладонью. — И потом в отель. Комментарии, предложения, критика, мистер "мне надо все контролировать"?

— То есть... — Фара жует нижнюю губу, коротко думает, пока брови взлетают выше по лбу, будто хотят прикрыть отросшие родные корни волос. — Все это время в нашей прекрасной Академии есть доступ в сеть, а мне ни одна собака об этом не сказала? — Моргает раз. Два. Чувствует себя полным дебилом. А затем откидывает голову назад и смеется во весь голос, что аж водитель пугливо смотрит в зеркало заднего. Еще бы, у него в пассажирах ближневосточный транс инфернально хохочет, кому угодно неуютно станет, а Фариду не обидно, не тупо, а искренне и на весь разлет прокуренных легких весело. — Ведь можно было заметить и догадаться хотя бы спросить. Ты был прав, — осторожно отирает рукавом выступивший блеск на нижнем веке, опасаясь размазать удивительные стрелки, и смотрит счастливо в тонкие стеночки из стекла, которые прячут золото. — У тебя абсолютно тупой фамильяр.

И если бы сказано это было с вызовом, негативом, хоть чем-то, кроме пьянящего счастья, коим весь светится и светится именно что в ответ. Зеркалит без зеркала, отражает во всех своих аксах, стараниях, хромовыми элементами на приборке, огнями габаритов тачки, искрами падающего снега в последних лучах скупого, но сегодня такого яркого солнца. Скупое, но такое яркое. Вот оно: автограф свой ставит на широкой ладони, не выдергивает, не прячется, наоборот, только тянется и воркует, и смотрит, и смотрит, и смотрит. Фариду рвет лицо и натягивает кожу ответная улыбка, слишком широкая даже для привыкших к этой эмоции мышц: он весь сейчас в Средиземном море плещется, в облитых золотым закатом волнах, блестящих, как тонкие губы Ленни, так непривычно, так важно, так долгожданно сложенные приветливой лодочкой. Улыбкой.

— Тебе так идет улыбка, — невпопад и, кажется, в ответ на пьянство перед фильмом, но это совсем не имеет значения. А потом машина наезжает на микрокочку или совершает резкий поворот, Розенкранц так и не понял, отчего у него сердце замерло и сжалось, будто упадет куда-то. А. Это реакция на сказанное и взгляд выпытывающе-внимательный.
Отель — конечная станция до самого понедельника? Приходится тяжело сглотнуть и надо сморгнуть слишком живые картинки, ярче любого кино замелькавшие слайдами в кофейных глазах.

Его Ленни с ним. Его тайный Эль. Все два дня. Только в номере, только с ним. Без одежды и стыда, без вредности и холода. Вот такой вот — улыбчивый, мягкий, заинтересованный и жадный до внимания. Вот они смотрят телевизор вместе, лениво переплетаясь ногами и играя пальцами. Вот едят один кусок заказанной пиццы на двоих, не потому, что в коробке нет еще 7 кусков, а так вкуснее. И пьют из одной бутылки, без стаканов и оглядок. Вот они смеются, обнимаются, засыпают в процессе шепота и бесконечно разговаривают: о плохом и хорошем, о прошлом и планах на будущее, об Академии, связи, Скверне, будь она нахуй послана, о родителях и страхах, о радостях и надеждах. Друг о друге. Много танцуют, дурачатся, делают глупые фотки и записывают не менее глупые, а еще и горячие, видео. И все время целуются, ласкаются, льнут друг к другу, даже в душе не давая друг другу остаться в одиночестве в перерывах между медленным и быстрым, неистово яростным и невыносимо нежно-медленным изучением друг друга. Как много они могут сделать друг другу приятного. Как много могут причинить друг другу счастья.
И засыпать, и просыпаться вместе. Чтобы дышать одним воздухом. Все то время, что у них есть на двоих.

— Заглянем, — отмирает наконец, с сожалением смаргивает тяжелыми от туши ресницами свои наивные романтичные фантазии. Кивает, потом еще, собирается, расплываясь в уверенном оскале и добавляет масла в огонь зрачков. — Куда захочешь, туда и заглянем. Я составлю программу по всем твоим запросам.

Организатор праздников, блять, не зря они с Эверли в шутку обсуждали возможный бизнес на послешколье. Вечер обещает быть насыщенным, но до отеля они доедут обязательно. Места, где Фарид наконец-то сможет сжать Ленни так крепко, как сейчас воет в предвкушении каждая мышца, как просит сам скелет под мясом притиснуться в самое нужное, замереть, дышать и не разделяться. Связь, может быть, что-то и указала, но они ждали друг друга год, чтобы встретиться и найти родное. Фарид подождет еще немного, не страшно.

Не страшно и выходить из такси первым, подавать руку, хлопать важно дверью желтой тачки и положить ладонь на поясок графитового пальто, придерживая и приобнимая. Да, это Салем. Дыра дырой, Диснейленд местного разлива, но для впервые здесь оказавшегося хочется очень, чтобы город взял себя в руки и не разочаровал самого строгого критика. Это он повторяет на аккуратное ухо шепотом, мимоходом потираясь о крестик в мочке кончиком носа, а потом открывает двери бара в декорациях, соответствующих тематике города...
Чтобы чуть позже, чем через сорок минут, вывалиться оттуда с красными скулами, совершенно незаметным блеском на черных очах и даже почти-почти немного нетрезвым. Фарид на ходу клацает в смартфон, показывая Ленни сделанные фотки: вот ведьмаку его зачитывает приговор в ведьмовстве аниматор в костюме священника, а Сент-Клер смотрит на него ну с ооооооочень ярко выраженным презрением. А вот очищающий сет-лист: 6 шотов «святой воды», что по ритуалу надо выпить, держа ладонь на бутафорской Библии, каяться во грехах после каждого, а закусывать только после. Фарид помог разделить таинство причастия, ибо вечер мог закончиться раньше даже кино. А вот они смеются оба в кадре: прислонившиеся друг к другу лбами, с переплетенными в армреслинге руками, запястья обоих обмотаны цепью с крестом, и над ними старается не ржать миловидная монашка, что забыла текст и импровизировала на ходу что-то о грехе блуда, который, почему-то, надо очистить только через поединок рук. Их поединок закончился пальцев переплетением и стискиванием. Фарид поддался, естественно, и на этом фото девочка-монахиня уже смотрит на них двоих, как восторженная фанючка, что углядела фанфик на любимый пейринг. А у Фарида смешно смазано ухо и правый глаз.
До кино добираются торопливо, весело, уже не размыкая горячих ладоней, которым совсем не страшен мороз. Розу плевать на прохожих, на кусающий щеки ветер, он любуется загорающимися лампочками гирлянд, неоновыми вывесками, с кайфом вдыхает запахи хоть какой-то цивилизации и признается у перехода, пока закидывает в пасть пастилку антитабачной жвачки.

— Не Нью-Йорк, не Лондон, не Берлин и даже не Вустер, но все же город. Скучаю по движу, знаешь. По путешествиям. Скорей бы закончить учиться, — вздыхает и косится и на человека, чья ладонь покоится в кармане собственного пальто и крепко сжата в пальцах. — Да-да, я только начал, мне еще 3,5 года, и я доучусь, — высовывает кончик языка, а потом смеется чуть-чуть. — Ты от меня не избавишься так легко, Эль.

Опять вот вслух сказал. Золото мажет золото густым акрилом: по взбитым кудрям, по краске на лице, по оправам очков тонко сыпет песком, гладит острую скулу, будто загар нанести хочет, а получается, как получается. Роз любуется огоньками в глазах Ленни, в отсвете на румяных щеках, в иллюминации, что чудится ему за стеклами. Ему чудится? Скажите, что ему не чудится.

— У тебя глаза светятся, — сдавливает в кармане пальцы и ведет за собой на разрешающий сигнал светофора, а перейдя, уже приобнимает за узкие плечи, подводя к ступеням кинотеатра. — Возможно, в этом виноваты шоты, но мы сейчас это исправим.
На кассе торопливо получает билеты, воркует с девушкой на раздаче и берет сразу два небольших пакета с поп-корном и две колы. В зал с недовольно кислым билетером протискиваются через «ну, пожалуйста, да, опоздали, но там все равно реклама же!» и крадутся, точно преступники, по кромешной тьме, хихикая, датые, помятые, с постоянным «простите», Фарид ведет за собой по подсвеченной лед-линиями лестнице на самый вверх. Да, последний ряд.
И выдыхает счастливо.
Никого на ряду этом и двух перед ними. Спасибо маленькому городу и позднему сеансу.

В темноте возятся, хихикают, снимают верхнюю одежду. Фарид гнездится в своей леопардовой шкуре, в подставки по обе стороны от своего человечка размещает по пакету с воздушной кукурузой и напоминает, что левый сладкий, а правый - соленый.
Ловит себя на том, что слишком, наверное, старается. Слишком, наверное, заботливый.
Слишком волнуется и боится накосячить. Еще жилетка эта под ребрами жмет.

А Ленни выглядит как реинкарнация Диониса, и следить за фильмом невозможно совсем. Роз еще в баре распустил волосы от духоты, а сейчас через яркую челку косится и не может перестать рассматривать скинувшего броню парня. В голубом свечении от большого экрана до рези ярко выделяются треугольники теней под суицидально-острыми ключицами в вырезе футболки. Да если бы это была футболка! Рассекает пополам плоский живот это подобие футболки и край крупной сетки: тщетно пытается прикрыть впадину манящего пупка. Может быть, там, под этим светлым животом, живет рой бабочек, который мог бы взволноваться от прикосновения. Прикосновений. Фар тяжело выдыхает, следит за хрустальными запястьями в фенечках, как они подцепляют поп-корн и вкладывают светлые комки между пухлых губ. Отворачивается, стоит только быть замеченным, выдыхает. Ерзает в мягком кресле, незаметно расстегивает одну пуговицу на жилете. Пытается дышать ровно. Пытается охладить себя льдом с колой в бумажном стакане.
Вообще не работает.

Его хватает минут на пять, а потом ладонь лезет на тонкое колено. Успокаивается там будто. Еще минуты на две, затем ползет выше, в прорезь на джинсах, где белая кожа стянута сетью. Водит в ромбике нити кончиком ногтя, повторяет форму, чуть-чуть подлезает под черную джинсу. Успокаивается горячей плоскостью. На экране что-то происходит, Фарид туда смотрит, но не фиксирует совсем. Закрывает глаза. Отпивает еще. Сжимает ладонь на колене снова. Расстегивает следующую пуговицу и выдыхает чуть свободнее. Тяжелее.
Роз слышит хруст справа от себя. Его, не звук из колонок, повсюду, только хруст и бой крови в ушах, чувствует лишь нарастающее давление под своей ширинкой. Чего-то ждет. Отказа. Шлепка. Сопротивления.
Не получает ничего из списка опасений.
И тогда открывает глаза, чтобы снова увидеть острый профиль справа. Эти губы. Эти запястья. Шею беззащитно-тонкую, чокером собственным придушенную. Приглядывается. Прищуривается. Тянется ближе.
На коже потертости. От чокера.
Возбуждается так, что в темном зале становится слепо от темноты и лезет корпусом через подлокотник.
Горячие губы трогают тонкую полоску. Поддевают зубами, тянут, ноздри втягивают запах невыносимо нужный, рот пытается захватить и его, и вкуса кожи больше. Прохладной, белой, тонкой, вот тут, прямо под нижней губой бьется кровь в артерии, можно вибрацию чувствовать. Ритм ускоряется.

— Эль, — предупреждение, просьба, вопрос. Носом и щекой, лбом, всем лицом трется об эту шею, нанося лосьоном на собственное лицо следы от собственного рта, лезет к точеному ушку, поддевает языком крестик этот, потом им же за ухо и целует кожу там же. Волосы эти мягкие. Тепло это кровь пузырящую. — Мне интересно, — лапа лезет выше, с нажимом по худому бедру, останавливается возле паха, будто ждет команды. — У тебя губы сейчас сладкие или соленые?

Спрашивает тяжело. Рычаще. Низко. Еще один глубокий вдох, а выдох застревает в вопросе:

— Дай попробовать.

Сжимаются пальцы, заходится в нервах сердце, два взгляда сцепляются на расстоянии крошечном. Фариду мешает его яркая челка. Фариду ничего не мешает вжаться в пухлый рот своим, не дожидаясь ответа.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (07-02-2026 03:09:06)

— Ну тише, — он уветливый, убаюкивает тоном, который разбивается о ягодную кожицу налитых губ, и даже очередь выстрелов через большие динамики не может перебить этот уговор. Заговор, наговор, просьбу и утешение — не собьёт даже поворот головы, тянущаяся свободная ладонь, а она возвращает к себе настороженно острую челюсть, фарфоровую, что расписывай её самыми прозрачными красками. И обжигай потом в печи, а Фарид сам — печь, то пламя высокоградусное, что по ошибке не распознало в нём колдуна, а сочло фамильяром да оставило этим огнём только изнутри гореть. Когда рядом с ним его самый мощный катализатор, самое твёрдое огниво и самая сухая сера на спичечной луковице. Ногти короткие, гладкие, плотные кончиками под слоем лака и бережной шлифовкой пилкой, безопасные и ласковые, чтобы не оцарапать, — ласкают веснушками изъеденную скулу, вминаются едва-едва, не давая больше от себя деться, не давая лишить себя другого воздуха, кроме как из приоткрытого теплом сладким рта. Фарид целует снова: мажет губами по солёным губам, а это сладко — и ладно бы только в сахаре воздушной кукурузы было дело. Язык острый и карамельный от колы, он лижет и играется, втягивает дразнением в свою эту игру, вытянуть навстречу хочет и сплестись, размазывая вязкость.

— Всё хорошо, — соскальзывает большим пальцем до нижней губы, до её уголка и потом до второго, по скуле вычерчивает руну одному ему известную, за ухо крадётся вверх всей пятернёй мощной, опалённой звенящим в каждом суставе желанием. А там уже волны шёлковые, там погибель рассудка цвета воронового крыла, там мнутся на небольшом округлом затылке ворох кудрей, пропускаются сквозь эти самые подрагивающие пальцы как через гребень с широким ходом зубцов.

— Нас никто не увидит, — клянётся каждым раздавленным между губами слогом. Выкусывает, подлезает по нижнему ряду зубов, чтобы пухлую эту, невозможную поддеть, со всех сторон изласкать, всю упругость этой пухлой мякоти, будто вырезанной по какому-то совершенному лекалу. Нос притирается к носу. Фариду тесно в собственном скелете, ему раскалённо под собственной кожей, каждый волос на теле наэлектризован и готов вырваться из пор, не выдерживая давления и силы притяжения к Ленни.

— И не услышит.
Его Ленни, его, невероятный, невозможный, изранивший и изрезавший, изорвавший и этим бесцеремонным насилием к себе привязавший своего Франкинштейна самыми крепкими красными нитями — он, этот тонкий и лунный, тёмный и звёздный, за своей хрупкостью власть имеющий безграничную, в этой тьме с искусственным высветом экрана. Он сама суть и единственное, что можно не просто желать. Чем жить. Для чего жить. Ради чего и из-за чего. Зажатая между бёдер ладонь оживает, толкается, прокручиваясь, ребром упирается, разводя тонкие ноги шире, наползает широкой плоскостью на ширинку грубой джинсы, давит и находит продольную крепкую выпуклость.
Фарид стонет тут же. Прямо в рот, в который тут же срывается, который захватывает в мокрый тяжёлый плен, давит к себе через мягкий затылок и не даёт никуда больше. Как сам не может — так и ему не позволяет. Выскребает по внутренним сторонам щёк, по ровным гладким зубам, по арочному нёбу и волглому языку, а его и вовсе сосёт вместе с остатками воздуха, что ещё может быть в этом потерявшем все намёки на стыд поцелуе. Отрывается тяжело, захлёбываясь, лижет поверх, трётся переносицей о стеклянный барьер одного из прозрачных кругов, смотрит за него на отражённый экраном блеск.

— Ленни, — и может только имя его. И может только блестящие от слюны губы растягивать. И может лишь наглаживать внизу, так же тяжело, так же медленно, то и дело сминая в ритме срывающегося с собственного зева тропического зноя. — Я так скучал.

И трактует пусть как хочет. Хотел. Ждал. Желал. Мечтал. Ленни умный, но в своём уме запутался и точно будет перебирать все синонимы, но не найдёт самого простого и главного слова, а оно у Фарида вместо всех признаний, взглядов, слов, мыслей. Оно у него на ресницах дрожит, на густые брови перепрыгивает, перемигивается и красным — конечно же красным — прямо по лбу пишет. А Ленни хоть и очки носит, а не прочтёт и не увидит. И пусть.
Пусть.

Фарид стекает вниз на колени, не без труда протискивается между кресел, втягивает себя между тонких колен, которые раздвигает до упора между подлокотниками, да под ними же, чашечками круглыми, подцепляет и на себя тянет, по спинке спускает спиной. На своей чувствует холодок от испарины, внутри — бой крови пульсирующий, лихорадку, от которой нет антибиотиков. От которой одно только лекарство — и оно в руках вьётся.

— Ты такой красивый, — снизу вверх это звучит поклонением, и оно так не вяжется с воплем экранных шин по экранному асфальту. Фарид льнёт весь, накрывает собой как тяжёлым одеялом, падает в узкую грудь — и кусает за тонкую ткань майки. Задирает её выше, под самое горло, как будто ключи от города были сданы добровольно, а ему надо. Надо этими тонкими рёбрами дышать, надо доцеловать до них через бледный бархат кожи, пролизать и втянуть между губ вставший бугорок на стеснительно сжавшейся ареоле. Ему надо бёдра эти все измять пальцами, до сетки этой над пуговицей джинс добраться и в каждую клеточку нажать как на кнопку — сначала ими же, первопроходцами-пальцам и потом ими же впалый живот намять до ощупывания этих острых и манких тазовых косточек. Может быть, он так вспугнет бабочек; может быть, они там рождаются, когда Ленни рядом с ним. Ему этого так до крика хочется: чтобы Ленни был с ним. И бабочки эти. С ним.
Ему надо вылизать каждый выдох из лёгких напрямую, надышаться перед погружением, намолиться об этот алтарь своего чувства, имя которому он на повторе как мантру шепчет.
Полное. Его. Как ему нравится и которое он любит.
Что у Фарида на зудящем сердце выбито коротким, его личным, тайным и присвоенным — Эль.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (18-02-2026 22:49:35)