Тихий шелест подошв по старому паркету становится единственным звуком, заглушаемым толстыми стенами Академии. Вечерний свет просачивается сквозь высокие стрельчатые окна, ложась на пол длинными, усталыми прямоугольниками. Пшемыслав двигается по коридору размеренно, почти беззвучно. Его тень, искажённая неровным светом, тянется по стене, повторяя острые углы плеч и непривычно склонённую голову.

Обход давным давно уже стал рутиной. Каждый день в одно и то же время. Проверить замки на аудиториях, убедиться, что все магические барьеры на местах, что в укромных уголках не таится ничего… лишнего. Работа завхоза в Академии редко связана со счетами за свет и сантехнику. Чаще — с тишиной, пылью и невидимыми угрозами, пробивающимися сквозь щели реальности.

Но сегодня ритм сбит.

В левой части черепа, где кость и плоть соприкасаются с артефактом, пульсирует знакомая до тошноты боль. Тупая, ноющая, словно горячая свинцовая волна, разливающаяся по всей левой половине лица: виску, скуле, челюсти.

С каждым ударом пульса кажется, что искусственный глаз в глазнице набухает, словно пытается вырваться из тисков металла и заклятий, которые его удерживают на месте. Мерцающий красный свет в глубине теперь пульсирует в такт этой боли, вспыхивая и затухая, как агонизирующее сердце.

Глупость, — беззвучно процеживает Пщолковски сквозь стиснутые зубы. — Чистейшая, беспросветная глупость.

Он забывает таблетки. Оставляет маленький, ничем не примечательный флакон из тёмного стекла в ящике своего стола в кабинете, что находится в противоположном крыле, через весь главный холл и два лестничных пролёта. Расстояние, которое в обычный день он преодолевает за пять минут неспешным шагом. Сейчас оно кажется марш-броском через выжженную пустошь.

Пшемыслав замедляет шаг, стараясь дышать ровно и поверхностно. Каждый вдох отдаётся пульсацией в виске. В правом, живом глазу мир плывёт, теряя чёткость. Левый выдаёт искажённую картинку, пронизанную статичными всполохами магии. Обычно он отфильтровывает этот «шум», но не сейчас. Сейчас это какофония, режущая сознание.

Ещё несколько шагов даются с огромным трудом, из-за чего ноги становятся ватными. Пшемыслав медленно станавливается с усилием, будто двигая чужое тело, разворачивается и прислоняется спиной к прохладному камню подоконника. Сквозь тонкую ткань рубашки и пиджака холодок ненадолго приглушает жар, идущий от шеи. Он запрокидывает голову, упираясь затылком в стекло, и закрывает правый глаз. Под веками пляшут красные пятна. Вечно открытый левый с его неумолимым алым свечением, устремлён в потолок коридора, прямиком в резные деревянные балки, теряющиеся в полумраке.

Тишина. Гулкая и давящая тишина после окончания занятий. Где-то далеко скрипит дверь, из-за которой  доносится приглушённый смех — это студенты спешат в свои общежития, чтобы подготовиться ко сну. Звуки словно приглушены, словно доносились из-под толщи воды.

Боль не утихает. Она вьётся клубком под искусственной глазницей, тянется нитями в челюсть, заставляет стискивать зубы до хруста. Пшемыслав сосредотачивается на дыхании, пытаясь силой воли разделить себя и эту боль, чтобы отодвинуть её, как отодвигают тяжёлую занавесь, но к его неудовольствию это не выходит. Она — часть его, как плата за выживание, за тот день, когда он опоздал, и мир окрасился в багровое.

.

Звук врезается в сознание не сразу. Он просачивается сквозь плотную пелену боли, словно густой туман, застилающий мысль. Сначала это просто фоновый шум. Голос. Чей-то голос. Он вибрирует где-то на грани слышимого, как радиопомехи. Пшемыслав не шевелится, сосредоточено дыша, дабы не поддаться тошноте.

Проходит три, четыре, пять секунд. Слова медленно прорастают сквозь барьер, обретая форму и смысл. Вопрос. Обращение. «Господин Пщолковски?»

С огромным усилием воли Пшемыслав медленно переводит взгляд. Движение причиняет острую, режущую боль в основании черепа. В мутном, плывущем фокусе правого глаза выплывает силуэт, контуры которого дрожат и плывут. Студент. Молодое лицо, застывшее в выражении настороженного внимания. Пшемыслав заставляет мышцы лица обрести привычное выражение лица. Маска опускается, срабатывая рефлекторно, как щит.

— Ничего серьёзного, — слышит Пщолковски свой собственный голос. Он звучит чужим, словно говорил вовсе не он. Приходится делать паузу, чтобы следующая фраза не сорвалась на выдохе. — Просто небольшое недомогание.

Даже эти несколько слов требуют концентрации. Он решает подкрепить их действием. Делает попытку оттолкнуться от прохладной опоры подоконника, чтобы выпрямиться. Но резкое движение становится роковой ошибкой. Волна головокружения накатывает мгновенно, из-за чего темнеет в глазах. На миг мир теряет всякую опору. Рука резко встречает стену. Слабость проступает сквозь все его барьеры и броню. Скрыть её теперь невозможно.

Это понимание горькое. Отрицать очевидное перед взглядом студента — глупо и контрпродуктивно. Надо действовать, исходя из нового, унизительного положения. Поляк медленно выдыхает, собирая разрозненные мысли воедино.

— Однако, — начинает он снова, а в голосе появляется оттенок сухого, вымученного признания, — твоё предположение не лишено основания. — Еще одна пауза, чтобы перевести дыхание и оценить реакцию. — Помощь... могла бы быть кстати. Если ты, конечно, не занят срочными делами.

Пока завхоз говорит, взгляд медленно скользит по фигуре юноши. Он оценивает не только внешность, но и позу, степень напряжения в плечах, выражение глаз. Спокоен. Не паникует. Не суетится. Это хорошо. Но мысль о том, чтобы передать кому-то, даже на минуту, ключи от своего кабинета, вызывает почти физическое отторжение. Там, за той дверью, — не только флакон с таблетками. Там журналы инвентаризации магических артефактов, черновые заметки по уязвимостям барьеров Академии, личные досье на некоторых студентов и сотрудников. Нет. Это абсолютно исключено.

— Конкретно, мне необходимо кое-что из моего кабинета, — продолжает Пшемыслав, тщательно, словно сапёр, подбирая каждое слово. Нужно сформулировать просьбу так, чтобы она была ясной, но не раскрывала лишнего. — Предмет небольшой. Его извлечение не займёт много времени. Но дойти туда в моём текущем состоянии... — Он позволяет голосу слегка сорваться, давая понять всю степень «проблематичности», не вдаваясь в детали. —  Суть как раз в том, чтобы дойти до моего кабинета и выполнить там простое действие. Ключ от кабинета, — Пшем делает на этих словах четкий, не допускающий вопросов акцент, — разумеется, останется при мне. Доступ ты получишь, только когда я буду там присутствовать.

Ключ с лёгким, едва слышным щелчком поворачивается в замке. Пщолковски толкает дверь плечом, и она, подчиняясь давно привычному усилию, открывается, являя взгляду знакомый до мельчайших пылинок кабинет. Здесь пахнет старыми бумагами, чернилами и озоном — следом недавно проводимых магических проверок. В высокие окна уже не льётся свет — за ними только густеющие сумерки, отчего комната кажется ещё больше и пустыннее.

Пшемыслав делает шаг внутрь, и рука Эдана, всё ещё поддерживающая его под локоть, становится единственным якорем в реальности, которая снова начинает медленно покачиваться перед глазами. Пространство кабинета поражает своими размерами — оно гораздо просторнее, чем можно было бы предположить снаружи. Вдоль стен высятся стеллажи, плотно заставленные папками, инвентарными журналами, коробками с маркировкой. Бумаги здесь повсюду: стопками на полу, горами на подоконниках, кипами на каждом свободном углу стола. Где-то в глубине, скрытая высокими резными ширмами, угадывается небольшая зона отдыха — наверное, единственное место в этом хаосе, предназначенное для того, чтобы перевести дух.

Головная боль не отпускает. Она поселилась в левой половине черепа, пульсируя горячей, расплавленной волной в такт сердцебиению. Красный свет артефактного глаза мечется по стенам, выхватывая из мрака корешки папок, тени в углах, поблёскивающие металлические углы мебели.

— Сюда, — голос Пшемыслава звучит хрипло, почти неслышно. Он кивает в глубину кабинета, туда, где за массивным дубовым столом, сплошь заваленным бумагами, виднеется высокое кожаное кресло. — До стола... будь добр.

Они двигаются медленно, огибая бумажные завалы. Завхоз чувствует, как Эдан буквально ведёт его, подстраиваясь под шаткий ритм, вовремя придерживая, когда ноги начинают подкашиваться. Мальчишка действует на удивление тактично — не суетится, не задаёт вопросов, просто делает то, что нужно. Это редкое качество. Пшемысвал, даже сквозь пелену боли, отмечает это.

Когда кресло наконец принимает его в свою прохладную кожаную глубину, Пшемыслав позволяет себе на мгновение закрыть здоровый глаз. Облегчение приходит не сразу — боль никуда не делась, но хотя бы появилась возможность не тратить силы на то, чтобы держаться вертикально. Он чувствует, как Эдан отпускает его руку, но не отходит, оставаясь где-то рядом, в полумраке кабинета.

— Благодарю, — выдыхает Пшемыслав, не открывая глаза. Короткое слово, но в него вложено всё: признательность за то, что не прошёл мимо, за то, что не бросил посреди коридора, за эту дурацкую человеческую доброту, которой он уже давно не ждёт от окружающих.

Лекарство. Нужно принять лекарство. Эта мысль пробивается сквозь пульсирующую боль, заставляя собрать остатки воли в кулак. Пшемыслав запускает руку во внутренний карман пиджака. Там, прижатый к груди, лежит ключ. Не тот, что от входной двери — тот всё ещё в замке снаружи. Другой. Маленький, старый, потемневший от времени ключ от единственного ящика комода, что стоит у стены, тоже заваленный бумагами.

Пальцы, непривычно непослушные, с трудом нашаривают ключ. Пшем выуживает его, сжимает в кулаке, чувствуя холод металла, и пытается привстать, чтобы добраться до комода. Резкое движение — и мир снова плывет, рассыпаясь на слепые пятна. Ключ выскальзывает из ослабевших пальцев и с тихим, издевательским звоном падает на дубовый паркет. Откатывается под стол, поблескивая в полумраке.

Пшемыслав замирает. Смотрит на этот маленький кусочек металла, отделенный от него всего парой метров, и чувствует такую всепоглощающую, липкую усталость, что хочется просто закрыть глаза и не открывать их больше никогда. Глубокий, надрывный выдох вырывается из груди. Бессилие — вот что он чувствует сейчас острее всего. Острее боли. Руки не слушаются, тело налито свинцом, а проклятый флакон с таблетками лежит в ящике, который без этого ключа не открыть.