Он и в старом корпусе путался, а в нынешнем и вовсе ходил, как баран без веревки. И таблички вроде на всех дверях и даже указатели на бумажных листах скотчем к свежим стенам прилеплены, а все равно, пока брел по этажам и лестницам устал. Возможно, дело вовсе не в лабиринте кабинетов. Возможно, он просто мыслями далеко не здесь.
Но только возможно.
Кажется при полной форме он был только в первый день и когда на него ну очень сильно орали дисциплинарные бойцы. Сейчас повод соответствующий и Фарид стекает спиной вдоль стены прям в форменных брюках жопой на пол, ибо таблички мы навесили, а сидений для ожидания не завезли. А были они в Фасги? Не помнит. Да и важно ли теперь?
додумался тоже искать админ-состав в обед, еще и декана своего. Конечно он где-то в столовой, ест свой обед, пьет кофе, радуется жизни и составляет учебные планы. А может и в учительской с остальными коллегами пиздит. Здесь есть учительская? не обратил внимания. Дверь не открывается на сначала вежливые, а после и менее вежливые постукивания, а носка на ручке не висит, значит ждать надо. Фарид запрокидывает голову и прижимается затылком к вертикали стены, смотрит на ряд люминисцентных ламп под потолком да нервно сжимает кулаки. Чем дольше он тут сидит тем больше сомневается. Опять сомневается, да сколько ж можно-то блять сомневаться, это утомительно и высасывает все силы нахуй. И, конечно же, бесит.
Тишину нарушают далекие шаги. Тяжелые, монументальные, оповещающие о приближении владельца как наступление грозного войска и Роз поворачивает голову в сторону коридора, где появляется гора человека. Даже чуть улыбается, потому что этот дядька мировой и увидеть его приятно даже в настолько блядский день. На его лекции он ходил настолько часто, что можно даже с натяжкой наклеить ярлык "постоянно" и в целом рунология его интересовала. Творчество какое-никакое, смыслы, значения, язык как ни крути. Еще и на котором не надо говорить, а значит ебать окружающим слух своим неисправимым акцентом.

— Здраствуйте, профессор Фейден, — коротко машет ладонью снизу. Фарид в целом вежливый и препода уважает. Да и попробуй не уважь того, кто даже такого коня, как Розенкранц может запросто пополам переломать как хрустящий багет с корочкой. А вот профессор не спешит желать здоровья, смотрит на своего студента оценивающе, а потом и вовсе теряет к нему интерес, предпочитая ему дверь. Роз коротко внутри себя крысится, он и так взведен и на нервах, а тут получается весь мир решил, что его не существует, посему отворачивается обиженно и почти готов сцедить что-то грязное на арабском, когда к нему все-таки обращаются.

— А? Да я это... — смотрит на огромную ладонь, машинально цапает в ответ и взлетает раньше, чем планировал. Внутренне в очередной раз восторгается силой, после криво улыбается простяцкому выражению и отряхивает вышеупомянутую жопу от несуществующей пыли пола. А потом мнется от приглашения и понимает, что был неправильно понят. Мотает головой от одной двери к другой, а они почти напротив, поднимает руку и спешит объясниться, ну точно не лев-царица-императрица, а нашкодивший котенок, что лапы в собственной луже намочил. — Эта... А я не совсем... Я вообще не Вас... Мне бы...

Ладно. В конце-концов, тот, кто ему нужен все еще где-то проебывается по своим супер-важным-делам, а Фейден и правда импонировал Шахерезаде от мира танцев. Будет даже правильно с ним как-то по-людски объясниться, респект свой выразить там, поблагодарить. Потому и послушно шаркает копытами в кабинет, а после и вовсе послушным зайчиком исполняет команду по закрытию дверей. Оглядывается с любопытством.

— Надо же, как у Вас все цивильно.... — мелко качает головой на типовой деревянный стол, шкафы с книгами, обычное освещение ламп, полки. После спешно оправдывается. — В смысле, я думал, что у Вас тут, ну... Рог для меда есть какой-то шикарный, там, алтарь Тору, трехглазый ворон на жердочке и топоры.

Молчит. Тупит.  Смотрит на серьезного взрослого мужика за столом с вполне серьезной чашкой кофе. Чешет крашеный затылок.

— Ну там, скандинавская атмосфера типа. Руны, — вздыхает, понимая, что вообще не в порядке и потому несет полную хуйню. Машет ладонью, мол, не заморачивайтесь, с дураков спросу нет. Послушно умещает жопу в кресло напротив, скрещивает на груди руки, после тут же опускает на подлокотники и закидывает ногу на ногу. Опускает и ее. Думает.

— Да я и не  к Вам, на самом деле, тут кабинеты просто рядом. Но раз уж тут, то... — неопределенно жмет плечами, дает себе два вдоха и бегающий по канцелярии на столе взгляд и все-таки рожает. — В общем, спасибо Вам. Вы единственный, кто из учителей мне нравился. Вы интересно даете информацию, очень вменяемый и адекватный человек, понимающий. Мне было правда круто на ваших занятиях и руны оказались правда клевой темой. Наверное, я буду и дальше их изучать по мере возможности. Нет, не то, что ваши коллеги некомпетентные истеричные ушлепки что какую-то ахинею впаривают, конечно, ой, ну, — мотает головой, снова лохматит патлы как подросток и продолжает через выдох.

— Короче, я про то, что спасибо Вам. За все. И за уроки и за разговоры. Я буду скучать, — кивает уже решительно. Дергает на шее ворот рубашки, жует губами, снова смотрит на дядьку со смешной седой прядью поперек головы. Жак ему всегда напоминал большого сурового опоссума, делового такого. Наверное, из него получился бы именно такой фамильяр. Только очень большой и серьезный опоссум. Людоед.

— Я жду своего декана, мистера да Силву. Принял решение отчислиться и уехать отсюда, но не знаю, какие нужны формальности там и нужны ли. Как-то так.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (15-01-2026 02:27:23)

— Ап, в смысле "мы"?... — что-то про себя мямлит Фарид, в очередной раз спотыкаясь о собственное косноязычие, что проявляется только в моменты, когда он смущен. А он смущен и сильно, вот-вот начнет цыкать, проглатывать слоги и руками махать в лучших традициях крови, потому что ситуация и без того напряженная, а тут препод ведет себя... Не как препод. А будто ему и правда не насрать лбом больше-лбом меньше. ставка у него явно не уменьшится, а время свое и энергию тратит, да еще как тратит. Раздувается вон, нависает над столом Фудзиямой в разливе, эмоционирует человек, что своей эмоциональностью аж вдавливает далеко не маленького парня в кресло.

— Да вертел я эту студенческую, в смысле, то есть, я не это... — все-таки изобразил пантомиму руками, надеясь хоть так подобрать слова, что были бы уместны с диалоге с профессором, а не с ровесниками. Но сдувается и мотает головой. Все-таки закидывает копыто на копыто, опирается локтем на рукоять кресла, подпирает подбородок и отворачивается. перед ним идейный и болеющий своей работой мужчина, очевидно с большой душой и сопереживанием, а не просто пытающийся таким казаться на занятиях, чтобы интерес к предмету поднять. А тут Фара со своими пиздостраданиями. Пиздец неловко.
Вообще вся ситуация гнилая.

Он молчит и жрет собственные губы, с которых переспелым инжиром слова вот-вот посыпятся, толкаясь и падая с чвакающими шлепками прямо на паркетный пол. Дергает и нервирует, зря он не отбрехался и не остался в коридоре. Сейчас будут нотации о светлом будущем, образовании, призвании, борьбе со скверной бла-бла-бла и прочая пропаганда. Наверное у взрослых и правда есть какой-то план по количеству голов или педагогическая этика, иначе зачем это все. К мисс Таро идти совсем не хотелось. Нет, декольте у нее пушка бомба, Фара беспомощно залипает всякий раз, как у ловит взглядом эту расстегнутую пуговку на блузочке, но он в терапии уже был и считает себя вполне проработанным.
Ну, насколько может себя считать проработанным непроработанный, который думает, что он проработанный.
Пиздец, сам запутался.

А потом Фейден задает вопрос и Розенкранц застывает. Пугливо стреляет взглядом в глаза горы-человека и не может уже увести его. Где-то за спиной кипит жизнь, голоса просачиваются сквозь стены и дверь, за окном шумит океан, а вся школа бурлит и клокочет, пока заходится ходуном пульс у одного фамильяра, что молчаливо считает себя сознательней и взрослей всех в помещении. Как-то неприятно вляпываться в то, что его уникальная проблема настолько очевидна да на ладони и от этого обжигаются щеки вперемешку с детским стыдом. Он моргает и молчит, прячет рот в кулак, слушает, глядя поверх пальцев на продолжавшего говорить профессора, уже настолько жадно выхватывая каждое слово, будто от этого зависит собственная жизнь.
Да вот уже и не только собственная.

— Не нааадо, это его защищать нужно, —  и разрывается пасть непроизвольной улыбкой от уха до уха, но тут же гасит себя, спешно стирая дебиловатое счастье с морды. Уже только про себя коротко смеется. И на предложение, и на последующую ремарку, и на картинку в голове, где большой дядька учит коня-Фарила обижать его маленького ведьмака. Да на того посмотришь грозно и он переломится, с его тощим задом надо совсем другие вещи делать. По плечам проходит волна тепла, расслабляет немного напряженность фигуры, а когда Жак вдруг отзывается о форме, Фара и вовсе уже не может не улыбаться открыто.

— С удовольствием. Ненавижу эту форму и выгляжу в ней как секьюрити в дешевой кальянной, — Роз спешно дергает пуговицы под горлом, растягивает горловину почти до солнышка, будто и правда душился все это время и действительно, ощутимо дышит свободнее. Опускает обе ноги на пол, упирает локти в колени и наклоняется вперед, пока пальцы в замок складывает. Мнется, подбирает слова, ковыряется в себе ржавой вилкой, опять задирает подбородок и все же заходит издалека.

— Я сам могу надрать зад кому угодно, дело не в этом, — звучит уже гораздо мягче, без обороны и вызова. — Дело в связи. Во всем этом, — приходится опять развести руками, пытаясь объять необъятное в лице школы в частности и мира в целом. — Это не мое. Все вокруг такие идейные, горящие, живут этой истинностью, обучением, связью, будто Гарри Поттер у них настольной книгой был с рождения. А у меня нет. Я сюда не хотел и до сих пор не понимаю, для чего. — Выдыхает и резко мотает головой.

Сейчас нарвется на лекцию о вечном противостоянии добра и зла, Потоке, сражении со скверной и прочей агит-ерундой, что из каждого угла транслируется. Попробуй он подобное сказать своему ведьмаку, тот и вовсе бы визг поднял на ультразвуке и опять наорал, что Роз чмо ебаное и не достоин воздухом дышать с такими рассуждениями.

— Вот вы - колдун. У вас своя способность, заклинания, магия, Вы можете что-то делать реальное. настоящее. И остальные ведьмы туда же. Творят.... Настоящее волшебство. Огонь, вода, молнии, телекинез, левитируют, накладывают немоту, слепоту, зачаровывают предметы, а.... — смотрит на собственные ладони в кольцах будто видит их впервые и демонстрирует их профессору, может он там чего увидит. — А что мы? Превращаемся в зверюшек, как свиньи за трюфелями раскапываем полынь и белену, видим поток и служим вам... батарейками, — когда это озвучиваешь, становится гадко. И горько. В голове это все как-то иначе звучало, не так безнадежно.

— Первые получим по щам от скверны и... Сдохнем тоже первыми. Существуем как люди в городе машин, в "Матрице", помните? Питаем своих хозяев, живем ради вас всех, чтобы Вы могли творить чудеса. И в этом смысл фамильяров? Вопрос, наверное, больше к да Силве, — Фарид машет рукой, качает подбородком и все-таки поддевает внутри себя слой того, что кровоточит и гноится.

— И связь эта, что как на цепь сажает и сорваться не дает. Чтобы мы никуда не дернулись и продолжали аккумулировать энергию да исполнять приказы своих господ. Закрывать их от любой напасти. И все мое "прекрасное студенчество", алхимия, руны,  все остальное - это лишь изучение способов выполнять свою... — сглатывает слово, что на гортани выклеймено и дышать мешает — функцию.

А потом снова смотрит и уже совсем иначе. Кажется даже с мольбой и затаенным отчаянием.
— Скажите, профессор, кто фамильяры для ведьмаков? Кто мы для вас?

Сглатывает и хмурится на ответ. Это он уже слышал, это из каждого угла, это основная агитка. Осталось только в столовке баннером повесить и гимн на тему сочинить. Где-то рядом с лозунгами "фамильяр - лучший друг человека". Роз не это хотел услышать и, привычно фаталистичный, мысленно поставил крест на идее исповедаться любимому преподу.
А Жак продолжает и Роз искренне надеется, что вспыхнувшие жаром скулы не отразились цветом, но все равно отворачивается, думая о фарше. Фарше-фарше-фарше, свином таком, на Родине матери за него еще камнями забивают, фиють-ха.

— Он не... То есть да, но не в том смысле, —  ну врет же, и сам себе врет, еще как в том да не полностью.  Иначе бы Роза здесь не было. Иначе бы он не собирался валить. Не просто в подростковой истерике "я ухожу из дома!" и целых два часа сидеть одному в парке, пока не проголодается, а окончательно.

— Я всегда надеялся, что рожден для чего-то... Большего. Что если приложу максимум усилий, если буду работать и стараться, то смогу стать кем-то значимым. Сколько историй про тех, кто поднялся из ничего, кто останется в истории и при жизни будет особенным. Но... Но чо-то вообще нихуя, — спотыкается, бросает стыжливый взглыд и торопливо поправляется. — Извините. Но всего и везде недостаточно и везде потолок. И там, - кивает за плечо, подразумевая мир за пределами острова, — и тут.

Наверное, из Фарида вышел бы отличный ведьмак. Почему-то именно сейчас по горлу в центр груди прокатилось горькое и сдавливающее трахею осознание собственно зависти - неприглядное, мелкое чувство, от него еще в детстве лечат усиленно через сказки, назидательные истории и нотации. И все становится прозрачным, как капля воды на ладони - вот истинная причина, почему ему не интересно, почему он не вкладывается, почему он забил и до встречи с Сент-Клером даже не пытался разобраться в том, что ему доступно: ему недоступно слишком много. Заблокировано на старте без права получить даже при апе лвла. Он никогда не сможет управлять водой, огнем, молниями, читать мысли или левитировать. Ни одно из заклинаний в старых книгах, повтори он его на тысячу раз и все разы верно, все равно не обратится чудом. Он привык вкалывать, он умеет работать, он может достигать, но какой в этом прок, если его удел - в льва по команде обращаться и через кольца прыгать.
А они - даже Фейден - могут все, потому что они такими родились. Даже самый ленивый колдун сможет поджечь сигарету с помощью магии. Даже если Розенкранц разорвется пополам, ему все равно нужна будет зажигалка.

А потом появился злющий Ленни Сент-Клер и нарек его чмом, бездарем и неудачником, у которого ничего не получится.  Удел которого - этого самого Ленни прикрывать, питать и никогда с ним не поравняться. Как бы сильно не хотелось к нему на одну ступень. Быть достойным. Быть рядом.

Фейден выдергивает из горького катарсиса самоуничижения в момент, когда вдруг перемещается рядом и это почти шокирует. Не напротив, а как раз на том самом уровне, будто у них может быть этот самый знак равенства и это пугает вдруг. Роз весь собирается в крсел, сжимается, смотрит на профессора, ждет, будто от дальнейше сказанного что-то может измениться. И Жак начинает говорить. Науськанный лекциями по психологии мозг автоматически выдает штамп "присоединение", но все равно проваливается с треском, потому что такого откровения Фарид никак не мог ожидать. Какой-то мистической зеркальности собственного рока. От ведьмака. Опытного, взрослого, в тысячу раз сильнее того же Ленни, но почему-то сидящего рядом. Не перед ним.

— Серьезно? — в это невозможно поверить. Неужели у такого огромного, спокойного дядьки нет амбиций. Или он их перерос. Или преобразовал в нечто новое, что дает ему спокойствие и уверенность. Место, которое ему нравится и отзывается. Фарид почти не дышит, смотрит на говорящего профессора и, сука, верит ему. Вся мнительность и интуиция подтверждают единогласно: он не пиздит, не несет слова ради слов, а искренне выдает то, что ощущает. Чем живет.
И это так... Обнадеживает.

Плечо опускается под тяжестью крепкой лапы, Фарид едва не крякает, в очередной раз охуевая, какой же этот медведь огромный. кажется обратись Роз прямо сейчас, Фейден посмотрит на него с интересом, прикинет и в охапку скрутит да нянчить будет как котенка тушу трехсоткиллограмовую.

— О, нет, это не наш случай, — порыв вдохновения остается где-то внутри, он еще будет к нему возвращаться, но выиграно только сражение, а впереди война. Война в которой Фарид тянется к старшему и решает признаться. — Я  его не достоин. Он слишком умен, талантлив, натурально живет своей силой и магией. И у него все получается, а я...

И взмахивает руками вдоль себя, признаваясь в комплексах. Где там подписаться в кризисе идентичности? Потирает плечо, пусть и стукнули шутливо, а все-таки ощутимо. Фарил встает с места, делает несколько шагов выдергивает на груди пуговицы из пиджака, распахивая его. Ему жарко, ему суетно, он как тот самый лев в клетке мечется, застывает у стеллажа с книгами, пробегается взглядом по корешкам и оборачивается, боясь представить, насколько беспомощно и потерянно сейчас выглядит.

— Я его не догоню. И бегаю за ним как побитая собака. Почему, профессор? Это так связь работает, да? — сглатывает какой-то огромный кусок, едва проталкивает в горле, мнется, чтобы наконец-то выдать дрогнувшее и разрывающее самое нутро. — Я слышал, что когда ты на расстоянии с истинным, ты можешь себя контролировать и все твои решения - твои. Но как только вы рядом, то все ломается, — а следующую фразу он помнит дословно, она преследует его и гонит прочь отсюда как можно быстрее, чтобы спастись. — Привязанность к истинному - лживая игра связи, которая стягивает двоих, чтобы магия могла проникать в нас и жить. Чтобы мы не убили друг друга, а... — нет, это слишком. Фарид моргает, выдыхает. — были рядом. И все, что вы друг к другу испытывается, оно ненастоящее. Вынужденное. Почти проклятое.

Дышит, опирается спиной о ряд полок, смотрит снова.

— У Вас же есть... истинный фамильяр. Если...Можно спросить. И вы, ну... Ладите? Ладите потому, что это связь велит?

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (17-01-2026 02:52:51)

Бля.
К этому жизнь Фарида не готовила. Он очень верит, что просто пошлый и озабоченный, а не вот это все на самом деле с ним происходит, но машинально бросает взгляд на дверь и думает, как по-фастику дать деру. Он, конечно, расстроен и взвинчен, но утешение бывает разным и такой способ сейчас ему не в кассу. Ну, как минимум, не с горой-человеком и вообще-то уважаемым преподом. Несанкционированный стриптиз сопровождается крайне двусмысленным при таких действиях комментарием и мозг автоматически начинает оценивать мужчину с другой точки зрения. Роз сглатывает, прикидывая, что если Жак его скрутит, то никакая фамильярная сила не поможет, а судя по комплекции товарища львенка разорвет наверное. Нет, любой опыт, конечно, интересен, но... Розенкранц аж башкой мотает, будто в ухо комар влетел и моргает еще более непонимающе, машинально впечатываясь спиной в полки за собой.
Дядь, ну не надо, дядь. А вдруг мне понравится, это что ж я, с психотравмой на всю жизнь останусь? А я еще молодой, у меня все еще впереди, ну дядь.

А дядя поворачивается и Фарида резко отпускает. И становится стыдно. И не по себе, потому что дяде плечо разнесли дай боже, смотреть неприятно до чего. Мозг из режима гей-паники включается в анализ, сопоставляет причинно-следственные и Розенкранц перестает менять цвета, а только случает и не моргает.

—  Ебать, —  вырывается непроизвольно, торопливо поправляется. — Извините.

Канцелярский нож. Сломанная рука. Мощный клюв. На миг проявляется картинки, в которой он мог бы нанести Ленни увечье и тут же схлопывается, как невозможная в принципе. Он его львом раздавит просто в кляксу. Когтями пропорол бы насквозь. Руку откусил бы по локоть минимум. И это только львом, а если сам... Все внутри холодеет и жмется, хочется жмуриться и выкинуть даже намеки на эти картины, в которых Сент-Клер бы пострадал от него. Вспоминает, как ему было страшно перед ним обращаться как раз из-за этого. Случайного вреда. Как вообще можно сделать что-то подобное осознанно?

— Попу.... Не-а, — потрясенно мычит Роз, все не в силах отвести взгляда от шрамов среди татуировок. Впечатление настолько сильное, что ему хочется умыться, а лучше просто встать под душ и смыть с себя все. Он смотрит в лицо большого человека, в глубоко посаженные глаза и слушает его, чуть подрагивая, как будто сейчас ему раскроют нечто очень важное. Главное. Необходимое. И Жак, как хороший рассказчик, выдает все постепенно, снова демонстрирует зеркальность ситуации и опять невидимо становится с Фаридом на одну ступень. Хоть и ведьмак. Хоть и старше раза... В три? Четыре? Сколько ему лет-то? Ну не спрашивать же, неловко, но, короче, не о том. О том то, что не важно, кто ты и какой набор данных тебе выдан на старте, а какие ограничения выдвинуты.

А еще не важно то, как все начинается. И грызущее внутри, истязающее своей невыносимостью постепенно тает как и обреченное давление, лежащее на плечах. Связь не сшивает, не присоединяет и не пудрит мозг, не влечет и не заставляет. Сосущиеся на каждом углу парочки истинных это исключения из правил и ошибка выжившего, вовсе не приговор. Что-то лопается поперек груди и дает спокойно дышать, мыслить. ведь доказательство прячет под рубашкой уродливые полосы. Если не напиздел, конечно.
Фариду очень хочется верить, что добрый дядька не пиздит.

— Мой ведьмак - пиздабол. Трусливый пиздабол, — негромко резюмирует Роз. Делает паузу на подумать. —  Простите.

На таких повлиять можно только силой. Фарид вспоминает, как беспомощно дрожал в его руках загнанный в угол парень, что торопливо выговаривал это все, а сам тянулся и жался, невербально прося защиты. Против его истинного действительно можно выступить только силой. И только не физической.
Значит Фарид все делал правильно. А Ленни просто трусишка.

— Я... Я и не знаю, что сказать,  профессор, — опять что-то мямлит неразборчиво, моргает, кивает, действительно теряя все свое хваленое красноречие. — Непросто Вам было со своим, ну, истинным, — да, вот так нормально, то самое "присоединение". Потом выдыхает, прячет руки в карманы брюк и кивает снова. — Спасибо, что рассказали. Это очень важно для меня.

И вот как он его, мелкого своего пиздабола, оставит? Ленни полтора года в академии, а от простой заботы и ласки теряется, дрыгается, прячется, значит никто его не защищал и не лелеял. Обидит еще кто. Вариант со слинять кажется все более неуместным, каким-то детским порывом в погоне за независимостью и признанием поражения от комплексов. Не вкусно. Не нравится. Так не похоже на Роза, который, конечно, заебался, но еще не готов совсем сдаться.

— Наверное я правда слегка... Погорячился. Ну, Вы знаете, эти тупые подростки. Гормоны там, амбиции, все дела, —  теперь неловко и едва ли не ножкой шоркнуть хочется. Цепляется за массивную руку, улыбается полоске металла на том самом пальце и улыбается, в приступе какого-то душевного подъема и откровения и смотрит снова на седеющего мудреца и беззаботно спрашивает.

— Вы и в браке счастливы же, правда? Все сложилось в итоге клево, хоть и начиналось не очень. Это так  обнадеживает.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (18-01-2026 01:58:09)

— Кажется да, — клюет кивком Роз, снова по-дурацки ерошит и без того уже знатный шалман на голове от таких вот энергичных почесываний и смотрит куда угодно, только не на препода. На стол вот его. Лакированный такой, солидный, крепкий, угу. Окошко милое. Ой, за ним море видно? Прям как из каждого практически, вот это да, они ж на чудо-острове теперь живут. Выдыхает. — Спасибо. Кажется, это благодаря Вам.
Легко быть самым осознанным и важным в помещении, когда вокруг ровесники. А вот в момент импульсивного полета на батуте как-то не очень. Особенно, в разговоре с человеком, что явно больше тебя видел и невербально давит авторитетом, что вот ты уже снова тот тощий щегол, который первую в своей жизни сигу курит и кашляется чахотошной собакой. До этого разговора Фарид вообще не был уверен, что какие-то авторитеты признает. Не в этом месте точно.

Пауза провисает жвачной ниткой нелепо и как-то фамильярно что ли. Фара начинает сомневаться в уместности своего вопроса прям сильно, когда Жак отмирает и объясняется. Решается объясниться и мигом разряжает атмосферу. Фарид улыбается, Фарид уже не чувствует себя обнаглевшим говном, а вполне себе вдохновленным еще сильней, ведь пусть и не со своим истинным, но у дядьки и правда все сложилось прям клево. И раз они на одной ступеньке и похожи, то и у самого Роза... Это ведь так и работает, да?

И кивает потому еще энергичнее. Связь не поведет под венец, не заколдует тебя на любовь до гроба, не привяжет тебя стальной цепью, это был все пиздеж и провокация маленького ведьмака, который очень и очень боится. А значит и то, что чувствует сам Фара рядом с ним, это не обреченность. И все встает на свои места.
Почти все.
Фарид бы и не вслушивался, ему не очень ловко быть причастным к личной жизни преподавателя и все еще слегка колет собственное излишнее любопытство, которое вынуждает говорить. Но в рассказе этом: умильном, трогательном и важном, что не заденет чувства разве что совсем отбитого или мертвого, что-то неуловимо не так. Фарид смотрит на огромный палец с кольцом, на добром и светом сияющие глаза, вслушивается в теплый тон и представляет ее. По закону жанра, она должна быть миниатюрной и светленькой, чтобы контрастировать с мужем как карикатура на отношения. В разных носках, карандашом за ухом и запахом пригоревшей яичницы. Несовершенная, очаровательная и родная. Это тоже все отзывается.
Несовершенный, очаровательный, родной.

А потом Розенкранц наконец-то понимает, что его коробит в этом рассказе. И сползает улыбкой так, как сам готов осесть на пол целиком. Несоответствие времен.
И сжимает ставшие холодными пальцы в жалкой попытке согреть их. Теперь металл поперек фаланги отдает светом не солнечным, а дорогой лунной тени.
И в этом нет ничего романтического.

— Профессор...

"Мне очень жаль"? Ебать ты охуевший, спасибо, твои сожаления ему прям погоду сделают и сразу все исправят, он только тебя одного ждал вот для этого. Все пиздец как неуместно и он сам, Роз, со своими детскими драмами неуместный. Хоть и Фейден все равно рассказывает все это так, что остается... Светло? Да как он может?... Теперь он смотрит на него потрясенно, хоть и хмурится. Восхищается этой надеждой и светом, что несет большой человек, поперек тела которого невидимый шрам в тысячу раз страшнее, чем от клюва и ножа на плече. И сила не в мускулах-банках. Сила совсем в другом.

— Спасибо за искренность, —  через паузу, в которой родился, прожил долгую жизнь и умер целый рой сверчков тихо роняет Фарид не решаясь унижать своими сожалениями чужую горькую, но честную мудрость. — Наверное мистер Да Силва останется сегодня без моего внимания, но, думаю, он сможет пережить это. Он сильный, он справится.

Вот так, да. Жалкая попытка разрядить обстановку, которая, на самом деле, в этом не нуждается и это добивает еще сильнее. Фейдена и не нужно утешать. Только благодарить за урок, что был преподан на внеклассном занятии. Важный урок, про жизнь и про принятие: себя, ситуации, жизни.

— Спасибо Вам, — Фарид осторожно подходит и протягивает руку, чтобы утопить ладонь в чужой мощи и смотреть в мудрые глаза уже без всего снопа взметнувшихся комплексов и обид. — Пойду-ка лучше подготовлюсь к рунологии, —  он даже улыбается и улыбается искренне, а когда покидает кабинет, то смотрит на табличку декана своего факультета уже как на любую другую. Без интереса и равнодушно, потому что оно того не стоит. Не стоит того и дурацкий пиджак, что он срывает с себя и вешает на плечо, сорочка эта, кою расстегивает на ходу почти до пупка, а еще распускает патлы и трясет ими, как тот самый рок-н-рольщик, которого чуть сам в себе не забил камнями сомнений.
Думает о клевом преподе, на занятия к которому будет ходить с еще большим интересом. Возможно даже впишется на факультатив. Кажется, такой есть, надо будет узнать подробнее у секретаря.
И думает об одном чертилле, что уже залез ему под кожу.
И улыбается.