— Ты все-таки не сдох.
— Как же я рад тебя разочаровывать.

Его бывшая сшивка падает без приглашения на стул напротив, закидывает ногу на ногу и всем собой олицетворяет желание посраться. Фарид поднимает взгляд, но не двигает склоненной головой, решая, что и так уделил внимания достаточно. Он занят. У него в ухе Фалл аут бойсы ласкают слух волшебным "тейк ми ту черч" и разгоняют в голове приятные мысли-картинки, перед собой тетрадка с кучей палочек и черточек, а в руке вилка с наколотой помидоркой черри, ему нормально и совсем не хочется портить себе утро. Но утро так не считает, очевидно.

— Ничего не хочешь мне сказать?
— Помойка как и у Фасги возле проходной, не меняли планировку, так что привычно иди по запаху дома, не ошибешься.
— Пидорас ебаный, мало я тебя пиздил током.
— Наверное потому, что это была плохая идея пытаться черпать магию в том, кто тебя так бесит.
— А ты можешь не бесить?
— Представь себе, я много кому нравлюсь.
— С кем ты сшился?
— Тебя ебет?
— Хочу предупредить бедолагу, что он связался с самым конченым долбоебом во всей школе.
— Тогда мамке своей звони, я у нее как раз трусы забыл.

Надо отдать должное, с ним хоть сраться было прикольно. Задорно так, витиевато, вдохновляюще. Возможно, они могли бы как-нибудь яростно поебаться на этом фоне, но хуеплет был убежденный гетеро по взглядам, сукой высокомерной по жизни и на него совсем не стоит. Очевидно, ни у кого, вот он и бесится.

— И как мне теперь учиться?
— Вообще не мои проблемы.
— Еще бы, ты только хуями голову забиваешь, на остальное места не хватает.
Фарид отрывает взгляд снова, смотрит с чуть большим интересом и почти уважением. Это было хорошо, это он оценил.  Они даже немного похожи на супругов в разводе. Сдергивает с зубьев вилки помидорку, жует, накалывает лист салата и, взмахнув оной, спрашивает.

— Ты типа за извинениями пришел?
— Не-а. В последний раз сказать, что ты говна кусок и нихуя у тебя в жизни ничего не сложится. Тут даже, — он наклоняется над столом и тычет пальцем в ряд черточек на тетрадном листе, — никаких рун не надо читать, чтобы это понять.
— Я истинного нашел.
— Ммм, ну да. А этот истинный сейчас с нами, в этой комнате?

Фарид смотрит из-под бровей и медленно тянет в рот несчастный лист салата. Тщательно пережевывает, пытается различить вкус, сконцентрироваться на всех питательных веществах и витаминах, что, сука, получает прямо сейчас. На пользе для здоровья, хоть на чем-нибудь, чтобы не представлять, как сейчас сильно хочет сделать очень и очень больно этому уебку.

— Глаз или жопа? В обоих случаях будет вилка по рукоять.
— Страшно пиздец. Я уже сшился с фамильяром здорового человека, а ты гуляй, львеночек из говна и палок.

Фарид тяжело крутит головой по кругу от плеча к плечу, медленно вдыхает и выдыхает через раздувающиеся ноздри, выдыхает через сжатые челюсти и принимает шестую заповедь за основу. Хуеплет спасает себя самоустранением, Роз себя дыхательной гимнастикой и чтением мантр, а еще добавляет помидорку и ломтик цукини. Это было больно, это было крепко. Это было так, потому что...
Потому что его истинного нет в этой комнате. Его будто вообще нет.

Когда Ленни требовал, чтобы Фарид больше не попадался ему на глаза, они встречались постоянно и висок зудел иллюзией прикосновения. Полтора месяца. Сейчас он не видел его три дня и не мог найти себе ни места, ни покоя. И вроде бы, чувствовал, что он где-то рядом, но крайне зыбко и постоянно, что так легко спутать с банальным самовнушением. Разве их окончательно сцепившаяся связь не должна была как в ГТА давать возможность отслеживать перемещения друг друга с помощью стрелочки на карте? Фарид тяжело вздыхает, в ухе на репиде продолжают петь про черч, а черточки в тетрадке все складываются в те самые руны, что не надо читать. Они все равно не дают ответа.

Он будет ждать столько, сколько нужно. Искать взглядом в столовой, прислушиваться к шагам в библиотеке, ловить обманки силуэтов на пробежке и представлять отражение в зеркале во время тренировок. Решение принято, переговоры с террористом начаты, лев внутри сыто урчит. будто знает гораздо больше, чем его бестолковое человеческое воплощение, но тоже отказывается сотрудничать и хотя бы намекнуть, что будет дальше. Фарид накручивает на палец короткую и кривоватую косу на плече, машинально поигрывает с бряцающей серьгой, чешет шею под новым чокером, отстукивает ритм песни кроссовком. Он даже в форменном пиджаке на минутку! Под ним, конечно, укророченая футболка  с бессмертным "хайвей ту хеллом", а на жопе джинсы рваные, но пиджак-то. Пид-жак! Все как всегда и нихуя не так. Внутреннее ожидание истощает. Или тоска.
Так будет всегда теперь?

Засыпать и просыпаться с мыслями о нем. Неистово дрочить в душе.  Гонять себя на кардио до отупения. Учить материалы по предметам и постоянно спотыкаться о и без того невывозимо трудное зельеварение. И постоянно пытаться его найти даже когда мозг этого не хочет. Ни его, ни парня его. Уже бывшего или... Или Ленни снова сдал назад и отсиживается, набираясь храбрости, чтобы опять отшить. Расшить.

Фарид верит в него. Пронзает последнюю половинку черри до брызг полупрозрачной томатной крови  и верит в Ленни Сент-Клера. Выводит на листе сочетание рун Вунджо + Эхваз и верит в Ленни Сент-Клера. Повторяет одними губами строчки "айд гет он май ниис" и верит, сука, Ленни Сент-Клеру.

Это так сложно, но он очень верит, что не один в этой комнате.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (14-01-2026 02:21:30)

С той стороны ребер что-то тяжело заскреблось в четыре когтя не жалея внутренностей. Разрывая их небрежно, оставляя на скелете обиженные царапины, что не пускают. Фарид как на черную тень глаза поднял, так и потерял задатки интереса ко всему миру, так и забыл как моргать и пытаться думать о чем-либо другом, кроме как рассматривать его. Ждать. Чашка здоровается со столешницей негромким стуком, затем обжимается яблоко, после скрипят ножки стула и Ленни садится за один стол с Фаридом.
Вот так просто, посреди дня, когда вокруг столько людей и взглядов умник-разумник Ленни, что ненавидит фамильяров как вид и вечно сидит гордым птицем в одиночестве вдруг подсел к перваку, "животному" и персонифицированному аутсайдеру в собственных глазах. Кажется, кто-то оглянулся через плечо и зашептался именно в их сторону. Может быть, это только кажется, Фарид не знает. Он смотрит на своего колдуна и не решается шевелиться, только наблюдая и готовясь практически к любому исходу: от ядерной войны до приказа взять его прямо на этом столе. Сейчас же.

— Привет, — откликается эхом, звучит вступлением к громкому хрусту, когда белый ровные зубы лопают фруктовую плоть, а сам моргает вдруг. Оживает. Чуть-чуть улыбается, ну будто девица, которой записочку подложили и чувствует себя так же, когда к кроссовку прижимается чужой ботинок и замирает в этом положении. Напряжение отпускает плечи, вдохи обретают плавность и глубину, зверь внутри уже не рвется к любимому хозяину, а лишь протяжно бодается, гулко сотрясая ударами сердца.

— Да. Мы были на враждебном уровне, мне будет очень его не хватать. Но я сильный парень, думаю, смогу справиться с такой потерей, — чуть улыбается и надеется вызвать улыбку в ответ. Они в одном пространстве уже две минуты и Ленни все еще не цедит оскорбления, не орет и не пиздит его.
Что-то изменилось?
Его застукивают, обозначают тонким пальцем найденные доказательства вины, но Роз может только любоваться аккуратным полукружьем ногтя по листу и ловить движения танца золотого взгляда напротив. Кажется, будто события трехдневной давности приснились. Кажется, что им не нужны слова и жестам  они понимают друг друга лучше - из пальцев перехватывается ручка пальцами чужими, Фарид провожает и это движение с легкой тоской. Тронуть бы их. В ладони сжать. К лицу поднести, в ладонь лицом уткнуться, дышать, закрыв глаза и потом с каждый губами поприветствовать, прошептать заповедно, что соскучился. Под взглядом рождаются на салфетке символы, привлекают внимание и вынуждают чуть податься вперед, соскальзывать с ровных аккуратных черточек на изящные ободки под фалангами, считать их, втягивать тонкий аромат кофе, зубной пасты и кожи, уникальный, неповторимый, уже на уровне днк вшитый внутрь. Фарид тянет к себе письмена, хмурится и тяжело вздыхает. Выглядит чем-то сверхсложным и заебным даже для искреннего любителя. Но нужным. Греет и гладит кончиком пальца почерк, будто признание, что греха таить надеется на него, а не на "хочу чтобы ты сдох в мучениях", после складывает салфетку бережно по диагонали и всовывает в нагрудный карман пиджака белым уголком.

— Профессор Фейден, разлогиньтесь, — как иронично. Если Ленни узнает о том разговоре с вышеупомянутым, то случится настоящий апокалипсис, но Фарид верит, что мировой дядька похожий на расписной камень сдержит слово, а потому только слушает дальше и кивает. Повисший в воздухе вопрос о следах усталости под самыми красивыми глазами в мире находит свой ответ. Через паузу удается сдержать удивление, что Ленни все еще не дотракиец и знает еще и слова извинений. — И как все прошло?

Не из праздного любопытства,  а как причастный, с осознанием своей роли в ситуации, что явно потрепала и выбила из привычного ритма человека напротив. заставила скрыться. Уйти в себя, расковырять и достать что-то важное. Хочется в это верить и высмотреть, убедиться, что сделанный выбор того стоит и то, что он, как ему кажется, видит под закрытыми наглухо пуговицами и кольями брони. Ленни напротив - тот самый надменный отстраненный мудак "до" и ощутимое на уровне инстинктов "после". Если убрать несанкционированный ритуал инициации истинных, то остаются двое, что в какой-то момент стали единым. Они целовались тогда и это было самой мощной магией, что Фарид ощущал в течении всего времени здесь в частности и в жизни в целом. Истосковавшиеся друг по другу души, оголенные и бьющие электричеством провода, освежеванные сердца, которым теперь биться только синхронно. Ведь правда что-то изменилось?

Между ними тарелки. Салат, порция паровых грудок, вареные яйца, сок, чай, кофе и яблоко. Можно было предложить разделить завтрак или пошутить про необходимость белкового приема пищи, а можно знать, что если Ленни захочет, то и вилку отберет, а то и кормить себя заставит. Или попросит. Еще одна вещь, что не нуждается в озвучивании. Которая из связей побуждает решить, что слова становятся атавизмами в этом хрупком сейчас? Или это самовнушение банальное. Хуй разберешь и музыка в ухе не помогает. Фарид выделяет уголки ворота сорочки, мажет по ним взглядом и соскальзывает к треугольнику кожи, где под тканью прячутся, он уверен, тонкие и манящие скрипичные смычки ключиц. А еще нестерпимо нужно взять его за руку, хоть так выразить, что понимает, какого это - пережить то, что ему пришлось в одиночку за эти дни.
Нихуя он не понимает, у него такого не было. Просто чувствует. Необъяснимо.

Что он делал, Ленни? Скучал. Все время думал. Волновался. Терзался. Сомневался. В любое слово стреляй, не ошибешься. А Фарид выбрать не может и ведет плечами, поочередно каждое приподнимает и чуть мотает головой, потом отпивает из стаканчика с соком, отставляет, крутит его между обеими ладонями, бросает взгляд-сканер на окружающую галдящую толпу вокруг них и отмечает только пару резко отвернувшихся голов. Будто контролирует. Будто защищает. Будто ему важно и теперь должно быть так.

— С этого семестра. Есть еще что нагонять, но отстаю гораздо меньше, чем было. А руны мне и правда нравятся, — пытается не бросать вызов взглядом, но готов и ответить, если снова будет укол и издевка. С ним иначе не получается, слишком еще помнит психика, каким может быть эксцентричный ведьмак, которому так не идет разговаривать. Но который может - может - говорить. Кажется, сейчас тоже. Они смотрят друг на друга, осторожно высказываются, чуть-чуть меняются пространством как два принюхивающихся друг к другу настороженных зверя, узнавших друг в друге сородичей, но все еще готовые атаковать врага. Но они не враги и не должны ими быть.
Не хотят.

— У меня есть кое-что для тебя, — отставляет стакан и лезет во внутренний карман пиджака, считая, что в комментарии сколько он это с собой носит не нуждается. Осторожно кладет между салатом и яблоком круглые стекла в тонкой оправе, отводит руку, сжимает пальцы в кулак и комментирует. — Я не знаю, в какой момент они успели треснуть, но заменил линзы в городе. Мне сказали, что диоптрии подобрали такие же. Надеюсь, что это так.

Машинально оттягивается назад и прищуривается, ожидающий очередного скандала. Что украл, что сломал, что заменил, что не отдавал, что существует, что угодно, но надеется, что все-таки что-то изменилось. И потому все же говорит.

— Я думал о тебе. Постоянно.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (14-01-2026 21:05:14)

Здорово, да. Здорово.
Здорово и обгладывание яблочного мяса до остова. Фарид крутит в пальцах вилку, давит зубцами остатки салат и отпускает прибор в тарелку. Есть расхотелось, доберет калорий в обед, не до того. Вынимает из уха белыый кусок пластика с музыкой, прячет в карман пиджака и выключает спотифай на лежащем рядом с тетрадью смартфоне. Становится тише, а без музыки и ритма будто бы камерней. И прицельней. как в любимом сериале на предпоследнем сезоне, где Джей Ди и Эллиот оказываются за одним столом и открыто говорят о своих отношениях в набитом людьми ресторане, а ощущают себя в темной пустой комнате с единственным спотом света над собой.
Только у них диалог шел гораздо лучше.

— Ты сам их в меня бросил, — отвечает тихо, без наезда. Нет, наверное он не ждал благодарности за обнаружение пропажи. И нет, смотреть в его янтарные глаза без преград из стекла это лучшее, что может быть, но... Но что-то опять не так. — Нет. Я не знал, что они нужны. Мне жаль, я думал, что сделаю как лучше.

И снова ведет плечами. Фарид точно не дотракиец, но откровенное сожаление едким облаком повисло над столом. И опять не так. Комкает пальцы в кулаке, смотрит на обилие предметов перед собой и не понимает, почему все так непросто. Другие истинные как-то сразу смотрят друг на друга щенячьими глазами, ходят за ручку и щебечут без умолку как друг с другом так и друг о друге. Ну, пожалуй, только Мора с Вив ведут себя иначе, но там совсем иной уровень отношений, их за скобки вынесем. 

Ленни говорит, что думал тоже. И о том же. Да, о том же. Им надо взаимодействовать как слаженной двойке ходить вместе на определенные занятия, тренироваться по общему плану, вот это вот все. Общаться в чатике. В чатике блять. Фарид изгибает бровь и смотрит на протянутое устройство, а потом на увлеченного видами из окна Ленни. Тоже поворачивает голову, тоже наблюдает шуршащий океан за окном, думает о том, может ли увидеть то, что видит Ленни. Ему хотелось бы. И верится, что хочется именно ему, а не связи, что так отчаянно пытается сшить их белыми нитками и удержать рядом. Выбирает значок плюсика, набирает пальцем свой никнейм, одобряет добавление в личные контакты и толкает гаджет обратно, после устремляется уже к своему и в появившемся новом чате открывает клавиатуру и замирает, не зная, что написать. смахивает на экран эмодзи и отказывается от скудного выбора, возвращается обратно к набору текста. Отправляет короткое "итс ми". И поднимает голову на голос, что снова вводит к краткий ликбез по собственным мыслям, будто читает их как одну из своих многочисленных книжек.

И молчит, потому что не уверен, что готов сказать то, что Ленни, возможно, ждет услышать. Склоняет голову к плечу, слушает, машинально вновь крутит кончик смешной косы, коротко кивает на монолог и признание. Откровение. За соседними столами раздается взрыв хохота, Роза раздражает шум, он скашивает взгляд на миг, будто оценивает степень угрозы и снова смотрит на Ленни. А Ленни все говорит. Но говорит не так, как надо. А надо, чтобы он сидел на коленях Фарида и жалился ему на ухо, обнимая за яркую голову, пока сам Роз тычется в этот треугольник открытого ворота и молча дышит им, утешая одним своим присутствием. Обещая им, что все теперь будет хорошо.
Будто он может это гарантировать.
Здорово же.
Здорово.

Но решает начать не по хронологии.

— Обожаю плавать. Средиземное навсегда в сердце, дед с бабкой не могли меня из него вытащить, когда приезжал к ним на каникулы. Вода аквамариновая, как на картинках с пинтереста. Мальдивы, Бали, прочие острова сосут по сравнению с ним. А какие там закаты, будто Бог с неба жидкое золото льет на горизонт, а в воде оно розовым медом растекается. Конечно, дело в привязанности, но, — снова подтягивает к себе почти опустевший стакан, делает финальный глоток и отставляет тару в сторону. — Вспоминаю об этом закате, когда в твои глаза смотрю.

Просто, без тени флирта, как истину, с которой можно было бы начать еще там, в лаборатории, что разнесла скверна. Дальше констатирует по фактам, без интереса. Что мать - ливанская необразованная беженка, отец типичный бургер из мемов, сам с детства жил и живет танцами, но, как метко заметил сам Ленни, ничего не добился стоящего более, чем несколько каналов в сети и побед в немецких конкурсах. Что пытался покончить с собой и случайно сжег здание, когда  сущность вовсю рвала изнутри, но причину понять не мог. Говорит с улыбкой, говорит спокойно, будто не разрывает и не разрывало никогда, точно о погоде и сухо, совсем не как о лазурных берегах и румяных закатах. Скамкивает тему, такое проще вещать, когда уже выжатые, мокрые на полу лежите, смотрите в потолок и делитесь чем-то сердце передавливающем, а не при ослепительно ярком свете ламп в оживленной столовке с грохотом приборов и подносов.

— Тебе было тяжелее, чем мне. Мне не надо защищаться, — возвращается к чужому откровению. Смотрит на тонкую ладонь в колечках и не понимает, почему она не накрыта его собственной. Мешает так много причин, а есть ли среди них хоть одна истинная?  — Жаль, что так вышло. Если бы я не пропустил этого года, возможно, все было бы иначе. А может и нет. Мы не знаем. Но спасибо за откровенность.

Нога под столом приходит в движение и большой кроссовок чуть-чуть подталкивает аккуратный ботинок. Сейчас бы стянуть его другим и вдоль икры ступней дразниться и выше, а не это все. Но это все давлеет и списать бы на скверну, но они, вроде как, теперь от нее защищены. Просто все не так, почему-то не так и Роз не может найти причину.

—  Отвечая на твой вопрос: ходить на тактику взаимодействия в паре и совместные вылазки. Другие занятия, если потребуется. Тебе не топить меня в унитазе, а мне не драть твою дверь, — выдыхает через ноздри и смотрит прямо перед собой. В пока еще беззащитные глаза чистого солнечного света и признается с хорошо скрытой горечью и, как думает. ответом на чудящийся незаданный вопрос. —  Этого вроде должно быть достаточно, чтобы укреплять связь и расти в уровне. Не обязательно ничего сверх, если ты этого не хочешь.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (15-01-2026 04:35:54)

Над двустворчатыми дверями основного входа в столовку висят часы. Самые обычные, со стрелками и делениями, не тикающие, а может и да, но в гуле всегда оживленного места не разберешь. Сейчас Фариду кажется, что они не просто идут, а бьют молотом и все ему по затылку - каждую секунду повисшего в их диалоге молчания проживает.
Ленни молчит. Смотрит, молчит, словно опять не  здесь и занят какими-то своими, сторонними мыслями. Дернуться бы на него, встряхнуть за плечи чтобы голова моталась как ботва у свеклы и кричать в это отстраненное лицо "скажи, что недостаточно! Скажи, что тебе мало только этого!". Скажи хоть что-нибудь, красивая ты наглая морда ублюдская.
Ленни молчит и дарит свое бесценное внимание смартфону. Не Фариду.
От этого уже даже выть не хочется, уже все заеб...
"Бзз-бзз"  - говорит собственный гаджет. Роз автоматом разблокирует экран, спотыкается взглядом об имя отправителя в чате, бросает косой взгляд на увлеченно набирающего текст Ленни и разворачивает шторку полного просмотра.

Мгновенно разучился дышать будто и не умел никогда. Окостенел, кажется, до кончиков волос, хоть это и физиологически невозможно, только и смог, что снова встретить мазок чужого взгляда, а потом вздрогнул и приоткрыл рот от ощутимого изменения положения ног под столом. Есть два стула и на каждом из них Ленни не на пиках точеных, ухмыляется, жонглирует словом связь и лукавит, дразнит, не дает ответа, что в слово "связь" вкладывает. Фариду до скрипа коротких ногтей по белой горизонтали стола нужно, чтобы это было эвфемизмом, неделанием и даже страхом говорить прямо. Чтобы черная сучка напротив, что так легко играется с его сердцем и нервами, все же, хоть сколько-то дорожила доверенными себе игрушками.

А из мыслей выдирает еще одна вибрация и Роз вперивается в буквы быстрее, чем мог предположить, что ему понадобится подготовка. И он был не готов. Совершенно. От живота до горла прокатывается тяжелая волна жара, ищет выхода в горловине футболки, рукавах пиджака, опаляет дыханием потемневшее лицо, щедро смазывает маслом черные как кофе в кружке глаза. Все мысли сразу в смятку, там только тонкий стон Ленни на повторе, когда их языки сплелись в темной комнате с гирляндой и они оба завелись до предела только от него одного, как от проклятия, заклинания, команды. Будто оба дрессированные и науськанные друг на друга.

Поговорили о родителях. Поговорили без криков. Без упреков. Программа минимум выполнена, можно и... Да похуй, у Роза не хватает оперативы обработать все это, когда в стул упирается пригвоздившая нога, когда тонкий парень демонстрирует, кто за этим столом хозяин, а кто никуда не рыпнется. Заводит так, что в висках долбит, приходится облизать высохшие до пустынного брюха губы и мелко-мелко задрожали пальцы.

На надпись "отправить" попал только со второго раза, поверх телефона взглянул и задохнулся, мигом заякорившись в освобожденную от тугой петли шею. Ту самую с ума сводящую, лакомую, невероятную шею, совершенную и дрочибельную настолько, будто для Фарида такую специально делали. Чтобы он от нее крышей ехал.

Их персональная игра в "связь" или язык, на котором все становится горячее и правильней. Фарид сам едва-едва сползает по стулу, пока подошва не упирается в ширинку и тяжело выдыхает. Смотрит прямо, медленно мотает головой в отрицании самого только слова "усталость" и максимально, насколько может только, спокойно и коротко, в два слога отвечает вопросом на вопрос.

— Куда?

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (15-01-2026 20:20:41)

У него даже зубы вибрируют. Трогает кончиком языка в сухом рту зудящий клык, проверяя, не удлинился ли. Раньше такое случалось только от приступов бешеной ярости. Раньше все было иначе и так стремительно не накатывало возбуждение такой силы, что приоткрывается рот в беззвучном столе раздвигая губы от давления на ширинку.
Смотрит на текст в телефоне. Сдавливает устройство до скрипа алюминиевого корпуса, сверяет взглядом написанное с непроницаемым выражением лица напротив и тонет в сгущающемся меде взгляда. Убивается о небрежный жест пальцев на шее, завидует выдоху под воротничком - на месте его хочет оказаться и коснуться места заповедного. Он же не трогал его, не допущен был, не успел, а как жить и не бросаться на Ленни голодной псиной на кость, как существовать, как не хотеть до крика его. Доминирующего тонкого человека сногсшибательной красоты, который точно знает,  чего хочет и вертит своим львом, как послушной марионеточкой, случайно (ли) обнаружив его незаметную тайну. За фасадом независимого и самодостаточного красавца, что привык выступать первым и все делать сам скрывалась неудовлетворенная истома желания подчиниться. Фарид смотрит на свою персональную домину в приталенном пиджаке и знает, что если в сообщении сейчас появится требование снять штаны и лечь поперек этого стола прямо сейчас, то единственное, что он уточнит в ответ, это можно ли ему стонать или необходимо быть безмолвным.
А ответ приходит следующим. Разрешение. Вот так он будет его дрессировать, заставлять учиться, нагонять пропущенное и опережать нынешнюю программу. Вот так он будет тренировать их связь и заставлять Фарида прыгать ради него через огненные кольца. Это не связь, это большее, это попадание в кинки и необходимость, это покорение не животного,  а человеческого, что на своего бога персонального смотрит и боится дышать не по команде. и все еще со слоями желания уберечь, защитить, успокоить, спрятать за спиной, дышать им одним, смотреть только на него и не расставаться ни на минуту. Связь точно не так работает. Ни одна магическая удавка не сравнится с добровольно подставленной шеей, на которой тонкие пальцы застегивают ошейник покорной верности.

И повторяет снова заклинание необратимое: вернешься ко мне. Вернешься ко мне. Не в человека, не обратно, а ко мне. Пусть это будет не про функцию, не про вещь, не про использование. Пусть это будет о том невыразимом, что они делили друг с другом в темной комнате с гирляндой.

Фарид возвращается в жизнь, когда нога отпускает его и стул, падает на пол, а ее владелец деловито-практично  откладывает свою посуду на него поднос демонстрируя, кто конкретно будет убирать. Старается спокойно помещать недоеденную еду на пластиковый прямоугольник, старается не смотреть на проклятого Сент-Клера, незаметно опустить руку вниз и поправить топорщащуюся джинсу, дать себе пару секунд на выдох да одернуть полы пиджака вниз. Скручивает тетрадь в трубку и прячет во внутренний, туда же ручку, в передний телефон, встает, едва не покачиваясь, с максимально нейтральным таблом следует вдоль раздачи и отдает поднос улыбчивой посудомойщице. Даже спасибо говорит. Даже внятно. А когда оглядывается через плечо, то уже не различает необходимой черной копны волос и мгновенно подбирается.
Слинял, сука.

Выбрасывает себя из помещения столовой быстрее, чем мог от себя ожидать, но из черных форменных пятен студентов не может зацепиться за необходимое. Бестолково оглядывается, крутится вокруг себя, сжимает зубы в злости и хмурится, понимая, что безнадежно его потерял. Карман дрожит вибрацией и текст на экране смеется в лицо низким глубоким смехом, вынуждая растянуть оскал в ответ. Госпожа хочет поиграть. Госпоже надо будет приобрести подарки на будущее: тонкие каблуки, что будут впиваться в мускулистые плечи и полупрозрачный капрон на кружевной резинке. Фарид снова оглядывается, пытается уловить жжение в виске, что-то, что обозначало присутствие ранее, но не может собраться, ведь трясет всего и взывает к ощущениям.

Ощущения же бастуют, машут транспарантами "даешь ебаться!" и никак не помогают, но Фариду нужно хотя бы направление. Просто в какую сторону двигаться. Он закрывает глаза, старается глубоко и размеренно дышать концентрировать на воспоминаниях трехдневной давности. Как он пахнет. Какая на ощупь его нежная кожа. Как сладко обдает дыханием, как гладит мягкостью ресниц, как прижимает губы, как скользит языком по рту. В штанах буря, вся кровь стекает вниз, едва голова не кружится, еще кто-то в плечо толкает, извиняется, что случайно, Фариду похуй, он рукой машет и пытается сконцентрироваться, пытается нащупать через сплошное аварийное освещение под сжатыми веками.
И слышит ритм. Среди голосов, топота ног, скрипа половиц и дверей, разговоров, шуршания одежд и общего гула живого организма со множеством людей слышит далекий бой родного пульса. Стремительный, как у кролика, взвинченный, возбужденный и нетерпеливый. Нежное ласковое золото глаз как два обручальных кольца, брызги хны на изящной переносице, яркий контур полных блестящих губ, ровные линии черных стрелочек поверх полупрозрачных век. Фарид поочередно поворачивает голову сначала влево, потом вправо, снова и снова, будто ловит разницу как при не очень хорошем стерео, сосредотачивается сильнее и жмурится до прыгающих вспышек перед глазами. Давай, играющаяся заноза, постучи для меня своим сердцем еще, дай себя обнаружить. На лицо кладет ладонь, вдавливает глаза под веками, блокирует даже попытку подглядеть, лишая себя зрения, чтобы точно тело скомпенсировало и... Поворачивается всем корпусом влево, делает шаг, другой, третий, смотрит через узкую щель пальцев на пол только чтобы не врубиться во что-то и крадется среди людей и коридоров, с каждым шагом выстукивая самим собой в ответ. В такт. Доходит до поворота и стук кажется  еще громче.
Возможно, он окончательно ебнулся и время сжигать помещения.
Возможно, принимает желаемое за действительное и надо просто написать короткое "сдаюсь, где ты?".
А возможно стоит еще раз повернуть и убрать заслоны с лица, чтобы увидеть ступени и за ним следующий коридор, где на дверях торжественно сияют буквы "комната отдыха". Их несколько, но. Но.
Но у него получилось. И улыбка рвет морду, подтверждая методы своего ментора.

Из дверей остается последняя, а грохот за ней оглушителен - стихает, едва Фарид передушивает ручку и проворачивает, чтобы дернуть на себя и замереть на секунду. Входит внутрь, закрывает за собой, на ощупь находит вентиль замка, проворачивает и его до щелчка. Диваны, подушки, окна в опущенных жалюзи и стул. Тот самый стул. На Ленни смотреть почти больно, дышать невозможно, жить тоже как-то за гранью.

— Спрятаться от меня решил, — тихо-тихо, на урчаще-рокочущем. Подходит на негнущихся ногах, вырастает за спиной тенью, втискивается весь, мордой залезая в густую копну на затылке, шумно втягивает запах, щурится, задыхается.  И перехватывает жесткими лапами, передавливает, вжимает в себя и вжимается сам. Теряет речь человеческую только в шумном дыхании и гортанном рокоте, целует влажно и голодно завитки вороньи, а руками уже мнет ткань пиджака, выдергивает из петель пуговицы, распахивает, чтобы расползтись вверх и вниз. Подрагивающая от напряжения пятерня лезет к полоске галстука, накручивает на запястье, давит на узелок, делая петлю еще шире, к вороту за в заповедный открытый треугольник ключиц, от остроты которых вены вскрыть можно. И выше, по дрогнувшему кадыку успокаивающе кончиками крашеных ногтей, поцарапывающе чуть, накрывает и чуть-чуть сжимает. Держит. Отпускает почти сразу же, ведь не разрешали.

— Ты меня уничтожишь, — доверительно сообщает, пока вторая по груди через хлопок гладит, сжимает, находит между пальцев маленький бугорок и растирает чуть, сдавливает, не дает полной грудью вдохнуть, вниз спускается между реберных лопастей и вытягивает белую ткань из брюк, чтобы под нее нырнуть и к животу плоскому, горячему, поджимающемуся всей ладонью прильнуть и надавить. Еще сильнее в себя сжать, прислонить и потереться о копчик, толкнуться растревоженной каменной плотью. Лезет голодным ртом по обхвату головы, к уху, поддевает языком острый крестик в колечке, пробует на опасность, облизывает вместе с мочкой, опускается поцелуем терпким за аккуратную раковинку. И еще ниже. Еще. Почти целомудренно, как к иконе, вниз до артерии, в коей пульс этот бьется, что сюда Фарида привел. Фарид пришел. Фарид опускает ладонь ниже и властно гладит пах через брюки всего раз, будто не было и не осмеливается без прямого указания, пока оставляет еще один поцелуй - совсем-совсем невесомый - на нежной, одурительно пахнущей шее.

— Сбереги это, — отнимает руки быстро, лезет себе под яркую косу и расстегивает чокер, чтобы полоску ткани обернуть вокруг шеи Ленни и застегнуть туже, чем себе, чтобы чувствовал обод при активном движении. Оттягивает ворот сзади, целует застежку, целует первые позвонки через кожу проступающие бугорками рельефными и громко, тяжело выдыхает. Отстраняется от него с низким воем нетерпения, торопливо щелкает пряжкой ремня, наступает на носки кроссовок, чтобы стянуть их и комментирует неразборчиво, — так к форме приучишь, но эти джинсы я люблю и мне не с голой жопой же потом, — и усмехается, отмечая, что рычания становится больше, мир сужается и обостряется чертами как бывает, когда теряют насыщенность собственные глаза и вытягивается полоска зрачка. А потом замирает на скрипнувшей ширинке в пальцах и сладко улыбается мятым кудрям на затылке.

— Если разрешишь.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (16-01-2026 00:06:45)

Возможно.
Возможно однажды их уровень связи дойдет до отметки "родственные души". Тот самый рай при жизни, высшая точка, мечта,  мечущаяся в зрачках каждого, кто прикоснулся к теме истинности. Возможно, Ленни станет мало того, что он получит с этого. Это отдает беспомощной обреченностью и пальцы сжимаются на чужой одежде крепче, но Фарид отчетливо понимает, что если Ленни захочет сил с такой силы, что пойдёт на все, то он примет это. Он не сможет отказать и даст ему убить себя в ритуале. Не потому что связь и кинк на подчинение.
Только бы этот человек с хрустальными запястьями был счастлив.

Роз улыбается, зажимает зубами нижнюю губу и останавливает процесс расстегивания джинс. Кивает медленно, но змею ремня все-таки вытягивает из петель до конца, бросает в сторону одной из подушек, туда же тетрадь из кармана и телефон, после утыкается мордой самому себе в ладонь, будто рык сдерживает. Она уже пахнет им, уже можно задохнуться, уже сойти с ума в этой зарисованной символами комнате. Отнимает уже от приоткрытой от лезущих клыков пасти, уже лишенный возможности прокомментировать фразу, но все еще пытающийся улыбнуться. Получается тяжелый звериный оскал, в коем желание сочится, как если бы у льва кусок антилопьего мяса.

А Ленни жесток. Ленни лишает права раздеть его, но цепко следит, чтобы Фарид превращался. Будто снова ритуал или процедура, а не дикое желание слиться вместе, какое возникает у людей. Слишком в кашу размолоты мысли, слишком некогда думать о мотивах, только наблюдать и рычать, пока тело стремится трансформироваться, подгоняет себя, чтобы оно быстрее менялось, скорее исполнило чужое желание и дало исполнить собственное. Зверь рывками, как брызгами выталкивает из себя человека, заменяет его исполинским туловищем, но взгляда не отводит даже тогда, когда от самой формы глаза не остается ничего прежнего. И следит и ловит каждое движение, каждый обнажающийся участок кожи, каждую геометрическую складку тряпок сопровождает. И лишь рычит на тихой, низкой, единой ноте звенящего в пространстве нетерпения, что густое и липкое.

Лев ревет и сердито бьет лапой в пол. Сносит хвостом-кнутом  одну из подушек и бьет по креслу. Огромная туша делает несколько шагов, разворачивается, в другую сторону дергается, на миг привстает на задние лапы и тяжело ударяется передними, заставляя едва ли не вздрогнуть стекла в оконных рамах. Недоволен. Недоволен, что лишают сладкого, что сам не мог руками, зубами сорвать каждый слой брони с прозрачного до рези в глазах тела, заласкать, зализать, закусать, зацеловать, исцарапать и измять. Беспокойная большая кошка повторно рычит, бьет когтями по скрипящему ламинату, в последний раз тяжело фыркает и морщит нос до угрожающих складок. А потом замирает, вновь опускает голову в жесте безоговорочного уважения и служения, после чего позволяет человеку вернуться.
Вернуться к нему.

Фарид бешено дышит в пол, едва держит себя на дрожащих вытянутых руках, рассматривает мельчайшую структуру узора и поднимает наконец-то лохматую голову. В обострившемся до граней и контуров мире его фигура почти гротескно четкая, острая, до мельчайшего волоска и выемки резкая, Ленни разделен пополам лишь небольшим темным треугольником, лишения которого самостоятельно Фарид бы ему не простил. Но ему приходится, хоть и вместо рева из уголка губ тянется только нитка беспомощной слюны, а все тело лоснится потом от перегрузок столь скоростного перекидывания обратно.

Кивает. Дышит. Пытается убрать языком налипшие на рот отдельные алые волосы, собирается с силами. Чем крупнее зверь - тем дольше трансформация, а чем слабее связь, тем хуже она дается. Их связь как прорыв плотины, Роз в ней захлебывается, до этого знавший воду лишь в горсти из лужи. Сейчас же встает с колена, фокусируется на мире, едва не поскальзывается на босой мокрой ступне и идет, послушный, на обозначенный стул. Падает на него с благодарностью. Все еще не умеет дышать носом. Все еще с диким стояком, под пупком прилипшим. Все еще запрещающий себе моргать, чтобы пропустить хоть что-то.

Своего бога в собственном чокере поперек горла. Тонкая кисть прячет в кулаке напряженный ствол, будто есть смысл в этом - пускай. Фара упирается пятками, разводит колени шире, с трудом отирает морду от приставших прядей. На шаги навстречу перестает дышать. Считает. Ритм. Так. Теперь. Его. Сердце. Бьется.

—  Ты так смертельно красив.

Ленни кажется выше, взрослее, жестче, кажется неуловимо другим и неизбежным, как сама смерть. Фарид пытается дать силы голосу, но может только без звука позвать на короткое "иди ко мне" прежде, чем тонкие ноги переступают через его колени и его ведьмак на него долгожданно опускается, закрывая собой свет, вселенную и саму жизнь.

В пиджаке жарко, тесно, он режет и сковывает мокро, каждая мышца ноет усталостью, но этому телу нельзя сейчас сдаться. Когда угодно, но не сейчас. Фарид жрет его молча, бездонным грузным взглядом через сдвинутые к переносице брови, беззастенчиво и внимательно осматривает всего, от излома челки до острых коленных чашек и начинает свой путь с них же. Еще не до конца втянувшиеся когти мягко царапают вдоль тонких белых бедер, неторопливо скатываются на внутреннюю сторону, осторожно поглаживают деликатно мягкую кожу. Бесстыдный взгляд изучает налитый член: перламутрово-розовый бутон в хвате заточенных в кольца пальцев, кои он тянет к себе и врезается пастью прямо в ковшик ладони, глубоко втягивая аромат смазки и запредельной температуры тела. И лижет. Протяжно лижет, щедро смачивает слюной каждый палец, с каждым колечком языком знакомится, на перепонках гладких им же втискивается, мажется щеками и подбородком, в после к запястью переходит губами и - целует. Едва-едва и в устье вен как благословение. Опускает ладонь обратно вниз, пережимает ей требующий внимания член, смотрит в глаза над собой и тяжело выдыхает вместе с первым долгим движением по теперь так приятно скользящему стволу. Сам не касается, только поверх кисти свою держит, только направляет и сжимает, себя игнорирует, член собственный, что течет уже в недостатке касаний, трется в пупок, но не получает ничего. все для Ленни. Только для него.
Для него напрягаются ноги, не чувствуя раскаленный гладкий вес и жаром обдающую промежность на себе. Для него левая рука переползает на упругий небольшой зад и сжимает поочередно, лезет средним пальцем между, гладит, на себя подтягивает, а потом выше и находит крестец. Наминает и вверх, по хребтовым выемкам, каждую в такт пережимает. Для него морда - уже не знает чья именно, зверя ли, собственная, тянется вперед и протяжно пачкает слюной и мазками широкими под ключицами этими колющими, в ямку меж ними выдохом всего себя оставляет и ниже опускает, на зубы пытаясь поймать, подцепить, царапнуть хотя бы, но достигает когда плоской безволосой груди, то останавливается на одном из сосков. И дразнит - поддевает, трогает, жалит, обводит, потом накрывает ртом и втягивает, присасывает с силой и чуть зубы сжимает на. До сердца пытается дорваться будто, оно так рядом, оно бьет по губам раболепным с той стороны и вырваться хочется.
Как вырваться из самого себя Фариду хочется, только бы Ленни было сейчас хорошо.

— Тебе тоже, — да, он тогда успел отозваться. Вроде бы. Завороженный, заколдованный лев, нет, хватит. Никаких магий и принудительных притяжений, Фарид отказывается принимать, что это все между ними происходящее не зависит от них. Отрицает до внутреннего бунта, что может так сильно хотеть этого человека по указке древних сил, направленных на выживание.
Это все по-настоящему для него. Фарфоровая куколка BJD с огромными глазами, налитыми чувствами губами и воздушными локонами вызывает внутри немыслимый коктейль из болезненного возбуждения и разрывающей внутренности нежности. Желание разорвать и разорваться, выстели и выстелиться, чтобы приказывал и умолял, чтобы кричал и улыбался. Благодарное за раннее оказанную ласку лицо трется о грудь, напарывается на лезвие ключицы, вдавливает рот в кожу, языком вылизывает, запоминает вкус, не может насытиться, жадный, будто отнимут, будто на раз всего. Чужая ладошка юрко выскальзывает из захвата и Фарид рычит, обжигаясь, вздрагивая от контакта с требовательной плотью. Послушно наглаживает раскаленный рельеф вдоль всей длинны, замыкает в кольцо по собственной слюне же и приходит в движение, замирая хватом под прекрасной и бархатной, как плачущая жемчужина, головкой. Едва успевает дышать, едва удерживает к себе прижимающего, родного, слившегося еще даже без прямого контакта, но уже единого с собой, поправляющего  руки как ему нравится, указывающего, как себя ласкать надо, как удовольствие приносить, а Розенкранцу ничего больше и не нужно будто бы. Только бы этот дерзкий бог на коленях хныкал и ерзал, только бы трясся и жался, всхлипывал и вот так вот сжимал, прижимал к себе, разлетался на обжигающие прозрачные брызги, пачкая собой - как обещал, - помечая, делясь блестящими каплями. Фарид вздергивает подбородок и стремится увидеть потерянное в неге лицо, захлебывается густым и пряно-сладким, как жирный крем, запахом. Все еще слышит тонкий стон, но мало, мало его, мало! И он все гладит и касается, все натрогаться не может, осознать в моменте, что это все с ним, и он - Ленни - с ним сейчас, на нем и от него такой размякший, навалившийся, дрожащий. Смазывает с себя же каплю, быстро в рот тянет, пробует, хочет еще, а руку задерживают, вторую, не дают налакаться, не дают дальше трогать и пить, что почти обиженно смотрит и ждет. Ждет и не ожидает, что за это будет благодарность, а она есть, нависает и сокращает дистанцию.
Теперь уже он сам стонет в чудесный рот, в неуклюжие от пережитого губы и жмурится до искр из глаз. Обхватывает за талию, притискивает на себя, замыкает, чтобы никогда больше не отстранялся, чтобы дал себя наконец-то. Фарида всего спиралью скручивает, пережимает как узел на канате до скрипа, он ловит язык и лижется, тянется им, скользит, в себя втягивает и присасывает даже чуть, во всем на свете признается, подписывается и клянется. Собирает по кромке чужой нижней их общую влагу, пытается слушает, как губы эти невероятные вопрос задают и не понимает совершенно, зачем говорить и отвечать, когда можно еще целоваться. Еще и снова и так всегда, без пауз и отдыха.

— Я... — кусает выдох перед собой, забирает его в клетку собственных легких, с трудом до взгляда требующего своим карабкается. — Я по-разному люблю и... — договорить не может, его перебивают захватом, ему необходимо посмотреть как это выглядит. И теряет себя, слова все и мысли, замерший, зыдыхающийся от зрелища, как старательно два кулачка его член надрачивают до поджимающихся яиц и напряжения косых мышц живота, до набухания каждой вены. Пережимают и душат, с полным правом на то, волны тяжести сладкой и колющей такие запускают, что Фара хмурится снова, глаза прикрывает, затылком со спинкой стула встречается, в сорванном выдохе сиплом себя выдыхая на протяжном гласном "о". Ленни опрокинуть бы на лопатки, к ковру этому напольному прижать и всего испробовать ртом и руками, намучить лаской, утопить в ней как в том самом океане связи, чтобы плакал от переизбытка  кайфа и сквозь слезы еще просил. Чтобы по имени звал.
И "любимым".
Последняя идея простреливает и Фарид стонет в голос да застывает так, с открытой пастью замерший, пока нитка плевка тянется ото рта к разбухшей головке в чужих руках. Если это пытка, то чем он заслужил ее. Если награда - то пусть никогда не заканчивается.

— Эль, — само в переборе толкающихся звуков выскальзывает кусочком мыла из мокрой ладони, он и поймать не успевать и себя заткнуть. задушить неуемное желание как-то себе его присвоить, выделиться среди всех и его себе обвести контуром красным, нерушимым, застолбить как уникальное и священное. Шепчет тихо-тихо, зовет, просит снова рот себе заткнуть, заставить молчать и слушаться, для него много это слишком. Он так много об этом всем думал и думает, что его скоро разорвет, он же почти сбежал от него, почти лишил себя сам этого человека с его щемящей лаской, необходимым запахом, улыбкой ломкой, расцветающим ирисами взглядом. Золотыми-золотыми, как свечение между длинных ресниц и размазанных от пота стрелок. —  Может лучше я попр...

Не попробует. Затыкают его и правильно, не лезь, вон даже руки ему обезвредил и вдоль стула этого ебучего, скрипящего спустил и тканью жесткой привязал. Фарид дергается в инстинкте вырваться, но куда, после головой следует за горячим ртом, чтобы не прекращал, а когда чувствует давление на себя то дышать перестает. Только вибрирует вместе со всей планетой, свист ветра от вращения ее вокруг оси слышит и просит про себя, чтобы получилось. Не получается, а Ленни старается, пробует снова, пыхтит, фыркает, вновь упирается собой в твердый член и скатывается снова. Роз забыл уже про давалку, про все их взаимные срачи и гадости, ему нужно только, чтобы его мальчик сделал что ему хочется, а он помочь не может и только кулаки сжимает до побеления. Даже вон как пытается, вертится, что смотреть тяжело, а у Роза, как на зло, конечно, ни гандонов, ни саше со смазкой, нихрена из джентльменского ежедневного набора с собой нет - потеряло смысл после той ночи с блестками, танцами и поцелуями.

— Конечно, — когда из плена освобождают и признают поражение. Когда сжимается и окутывается сердце теплотой и заботой к этому торопливому, жадному и чуть больше, чем может, взявшему себе черному солнцу. — Чуть-чуть потерпи, пожалуйста, — свободные ладони сначала обнимают в утешении, успокоении, замедляют в стремлении  момент этот сгладить. — Поцелуй меня, Эль, — просит и тянется, ищет смущенные губы, забирает через мягкий перехват подбородка и к себе направляя, придерживая. И пока стонет низко в мокрый доверчивый рот, пока губу каждую прикусывает своими, языками нежничает, в это время сползают получившие право действовать ладони ниже, сжимают задницу манкую, на себя подталкивают, раздвигают, мнут, пальцы лезут вкрадчиво и снова между, наглаживают поджимающийся в нетерпении чувствительный вход. Отрывается от поцелуя с трудом, черпает влагу теплую, сам собирает как можно больше слюны и в щепоть себе вкладывает, после еще и сколько осталось в сухой от жажды и жара глотке, а сам возвращается, чтобы подбородок гладкий вычертить ртом, обвести трепетно, поддеть носом и к шее спуститься до собственного чокера, который зубами тянет и под него, тугого и давящего, языком лезет. Мокрые пальцы проникают в колечко мышц легко, проталкиваются свободно, но Фарид не хочет об этом думать. Он думает о острых плечах цвета взбитых сливок, о том, как на них дневной свет через щели жалюзей ложится меловой пылью, о черных узорах завитков на мокрых височках и розовом следе на коже под полоской ткани на этом горле. Урчит в него же пока вылизывает, мажется щеками, носом в кадык упирается, лбом притирается, кусает, но совсем чуть, изучает реакцию на, а пальцы все тянут его, раздвигаются, втаскиваются глубже и напрягаются, расширяя как может только. Удерживает за талию ерзающего, чтобы не соскочил с них, не дал прекратить, чтобы не выпустить, пока хотя бы не притупит чуть-чуть голод по аромату желанному, по сбору выступивших бисерин пота на трепещущей пульсом артерии.

— Давай там, — не руководит, а все еще просит и чуть подталкивает, чтобы слез с колен. Выдыхает, собирает остаток сил и тяжело встает, но не отпускает от себя, ведет, будто партнера по танцам, до дивана этого яркого, горчичного, на котором до них кто то отдыхал, учился, мечтал, спал, может тоже трахался, не важно, не имеет значение. На него сейчас укладывает свое сокровище светлое, сам опускается на гудящее колени, раздвигает чужие и в руках опору ищет, чтобы склониться. Накрыть собой, скрыть собой, насмотреться на тающие на залитом солнцем желтом блюде с нежными сливками. Ленни - его главная сладость, десерт, который нужно было выстрадать, выждать, вымолить скорлупу треснуть и явить себя снова: того самого, боязливого, уязвимого, трепетного. Голые чувства и все про "нежнее, ладно?". Не с телом, а с ним самим.
Глупый. До сих пор не понял, что Фарид это еще с лаборатории в Фасги все рассмотрел, принял и поклялся это л... Беречь.

— Сначала я, а потом уже ты сам как привыкнешь, — оставляет на скуле поцелуй, в уголке глаза потом, на брови, в переносицу. Гладит своими ресницами его, чертит кончиком носа по щеке круги колдовские, а вдруг получится у фамильяра заговорить ведьмака? Выпрямляется над ним, ногу тонкую на плечо себе забрасывает, расцеловывает аккуратную коленочку, по бедру чуть, гладит, массирует чуть, пока сам пристраивается. Сплевывает на член себе еще порцию слюны, размазывает приставляет и потихоньку давит, рукой придерживая, постепенно, раз за разом сначала лишь стучится будто, выпрашивает у тела под собой впустить. И смотрит только в глаза жидким золотом переливающиеся, наблюдает, как зрачок в них увеличивается, черной дырой кольца Сатурна съедает, как только удается все же раздвинуть тесное достаточно, чтобы взорвавшаяся ощущениями и теснотой головка пролезла. Фарид дышит как загнанный конь. Фарид всю вселенную чувствует, дерется с желанием животным  вдавиться сразу и до конца, чтобы получить сразу все. Нельзя. Дышит и едва-едва качается, напряженный до звона в каждом суставе, гудении каждой мышцы, он гладит икру на своем плече, шепчет невнятное, несуразное, на языке древнем и никому не понятном, подается по чуть-чуть и еще, умирая от ощущений долгожданного счастья. Оно у него такое и таким должно быть - с Ленни сцепляться самим нутром, слипаться друг в друга раз нет физической возможности в одно существо двум душам слиться. Он шепчет что-то про "сейчас-сейчас", что-то о красоте и смерти, целует напряженное бедро у своего лица и двигается еще. И снова. И с каждым разом чуть глубже, а у самого темнеет все от тесноты обжимающей, что хоть замри и о дряни какой думай, чтобы не кончить сразу.
Эль под ним ерзает, вьется, трепещет каждой клеткой, просится, а Фарид все медлит и осторожничает, по миллиметру вторгаясь, пока не упирается наконец-то в распахнутое пламя бедер. Отодвигается и снова обратно плавно, едва удерживая гнущееся сахарное тело под собой. И еще, уже легче, невыносимо сладко, невывозимо приятно. Еще один раз чуть-чуть быстрее. Тогда склоняется, сгибая его всего, рот пересохший ищет, дышит в него, дышит им, ведь нет другого воздуха, кроме как из этого рта, а смотрит во вселенную напротив как в саму мечту. Почему как? Разве не это - его мечта истинная, та самая, что единственная стоит всех усилий и стараний.
—  Ты готов, — поцелуй в чокер, поцелуй в подбородок, поцелуй поверх губ, — душа моя?

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (17-01-2026 17:58:52)

У нас все будет - обещает взглядом, обещает выдохом, обещает лаской пальцев вдоль колена. На стуле, верхом, Фарид сам под тебя ляжет и выгнется, отдастся без малейшего сомнения и дебильной демонстрации силы, что всегда от комплексов. Какие могут быть между ними комплексы, они созданы друг под друга, без тряпок, непременно, им вместе вот так, надо только голыми быть полностью и близко как только можно вообще. Он твоим будет, маленький темный мотылек, таким, каким пожелаешь. Только бы ты улыбался мягко и сквозь ресницы свои трепетные, ажурные и тонкие, как в манге, смотрел этим лучистым внутренним светом.
Он улыбается на вопрос, облизывает наждачно сухие губы и голову склоняет ниже, давая гриву распутать, давая себя в сладкий-сладкий поцелуй, коим напиться не может, напробоваться. Дергается чуть на имя свое - то, как Ленни его произносит, то подарок и награда. Редкая, выжданная, особенная и в моменты особенные всегда. Прямо в трахею его зовет чтобы точно внутри остались слова и не расплескались по пути. Как ему надо? Сзади, ладонью между лопаток давить, за бедро придерживать, между раздвинутых напряженных бедер вколачиваться до скрипа диванных пружин и ножек по полу, чтобы Ленни кричал в желтую обивку и царапал ее остервенело. Надо в рот его член втягивать оголтело, жадно, себе раскрыть и самому себя подставить, сплестись тем самым Инь-Янем, чтобы одновременно дарить удовольствие и захлебываться им, дать и брать до судорог в горле. Надо на лицо себе Ленни посадить, чтобы скулил, хныкал, вцеплялся к спинку дивана, выл, извиваясь, пока языком своим бесстыдным Фарид его вылизывал всего изнутри и не давал с себя соскочить до плача. Надо под ним выстеливаться, кричать в  кляп, руками связанными дергаться, мучаться от пытки лаской, шлепков, укусов, удушения, оттягивания оргазма, его выпрашивания через любые капризы. Надо пальцами, языком, губами, членом своим его всего, надо медленно и яростно, надо и стоя, и сидя, и на весу, и лежа, и на столе, и в кровати, и в стекающих вдоль стенок паром душевых, и на тесных подоконниках, и на матах в спортзале, и в хлипких кабинках туалетов, и чтобы весь в нем был: в его сперме, поте, слюне, слезах. Как ему надо, Ленни? С тобой ему надо. В этом вообще весь ответ кроется, все варианты в одном кульке и ниткой красной перевязаны.
Собственный скелетный остов дрожит внутри ноющих от усталости мышц. Пить хочется невывозимо. Его превращение перемололо, а тут еще и секс сразу, а желание стегает плетью по вздыбившейся мускулами спине, не дает сдаться, запускает все резервы выносливости и сил, черпая из них на каком-то адреналине и необходимости. Он качается внутри него, ерзает, притирается, давится лбом в разлет рельефной грудной клетки, что через полупрозрачную кожу едва не просвечивает. Дышит загнанно, тяжело, он не лев, он бык уморенный, он только и может, что елозить в нем, уговаривая себя держаться, он обещает, что потом обязательно напьется воды, нажрется чего-то страшно жирного и углеводного и проспит часов десять минимум. Потом. Сейчас он выпрямляется на дрожащих в локтях руках, смотрит на распростертого под них парня и улыбается ему со всей нежностью, на которую только способен. Лохматый, мокрый, рвущий рот до оскала и подмигивает вдруг. Садится удобнее, ведет тяжелыми ладонями от рассеченной черной полосой шеи по груди, зажимает между большими пальцами сразу оба соска и держит. Отводит бедра назад и шлепается. Пасть выпускает хриплый выдох, взгляд цепляется за каждую реакцию вздрогнувшего под собой, нанизанного Ленни, которому так мало. Который все еще просит и просит так, что умереть не жаль. Растирает, как получается, чуть крутит чувствительные ареолы, снова отдаляется и опять шлепается до рыка. Едва смотрит через темную челку на морде, едва дышит распахнутым жаром диким ртом, едва живет, удерживая где-то под языком уже долбящее сердце и опять, как маятник, назад и звонко вперед. Ладони сползают ниже, успокаивающе гладят ребра, впадину диафрагмы, скудные бока, по-девичьи тонкую талию, фиксирую за нее и Фарид начинает движение. Плавное, но последовательное, тяжело и медленно втискивает член в растянувшийся наконец зад, принимающий его все так же тягостно тесно и сводя с ума нетерпением в реакциях. Вдоль плеча съезжает тонкая нога, сгибается на локте, повисает измученно, а Фарид держит, он раскрывает его себе, подставляет под пульсирующий член, на него же снова плюет и улыбается, пока промахивается и видит теплый сгусток на темных мягких завитках волос, путающийся, но стремящийся куда надо. Улыбается, наблюдает, весь уходит в процесс, где собственная плоть исчезает и появляется, вгоняется до поджавшихся яиц и блестит надутыми венами. Сплевывает снова и теперь попадает, теперь следит как от каждого толчка размазывается, чувствует, как еще легче становится, забирается лапой под окрепший снова член Ленни и давит на низ живота, вгоняя себя снова.
Жмурится от того, что чувствует. И снова. И еще. Это все так медленно, так тяжело, ведьмак высасывает из него жизнь и силы в процессе, но все его реакции, уговоры, извивания по яркой ткани, нетерпение в дыхании, в блестящих глазах застывшие слезы - все это того стоит. маленькая жертва под большим охотником, что не сделает больно. Только хорошо.
Фарид стонет открыто. Разрешает себе и исполняет ранее приказываемое. Трогает себя же через брюшную стенку, вдавливает Ленни, перехватит за бедра, приподняв их и вернув одну ногу на плечо, а вторую на локтевой ямке оставив украшением. На каждый толчок, уже в ритме, уже поступательный - поцелуй. Икра, лодыжка, ребро ступни, снова к лодыжке стонущим ртом, прикусывает чуть и жмурится заливающимися потом веками. Он зовет его через стоны тихо, только первый слог имени осиливая, только через перехваченные бедра на себя его таз натягивая, подставляя, как главное блюдо, которым  лакомится неторопливо, с аппетитом и уважением. Никакой спешки, только прочувствовать каждое мгновение, что между ними происходит. Называется сексом, грубо - еблей, но не является ни тем ни иным. Фарид толкается снова, чаще, вбивает себя в мягкое, доверчивое, подставленное, смотрит, опуская чужие ноги вокруг себя, разрешая обхватить ими, подтягивает за зад и поясницу, рычит утробным рокотом. И учащается долгожданно, бьется в него, глубокого, жаркого, сладкого, пахнущего одурительного, стонущего под собой и ему отвечает самим собой всей. Как успевать может дышит, больше хрипит, врезается в узкое чрево, душится им по самое горло, дохнет, он реально сдохнет на нем, не выдержит ни сердце ни цнс этого всего происходящего, этого удовольствия запредельного, этой голодной тесноты, жара и звенящего наслаждения, между ними рождающегося в переплетении ног, рук, кожи чувствительной. стекает негой вдоль позвоночника весь, жмурится, стонет, голову запрокинув и знает название этому. Не озвучивает даже мысленно, только любуется. Пусть Ленни думает, что это связь. Он ему пока не скажет. Пусть. Ему так легче.
А Фариду будет легче, если он перехватит его за талию, согнется весь, упрется мордой в грудь и тихо попросит помочь себе. Потянет на себя, крепко удерживая, выпрямит, не давая, ни в коем случае с члена крепкого слезать, удержит бьющегося на себе, измученного, натертого о грубую обивку и верхом на себя затащит. Захлебывается воздухом сам, жмурится, хмурится, подставляется лбом под лоб и упереться в себя дает, прячет глаза от колких кудрей и истомы над собой. Эль, говорит, мой Эль, повторяет, ко рту тянется и как может достает, вскрик и жалобу слизывая, клянется в касаниях, что обязательно будет все, чуть-чуть потерпеть надо совсем, капельку. Фарид гладит требовательные руки, дрожащую спину, утешает сдавливающие бедра, подхватывает за них и на выдохе громком перетаскивает и себя и его еще, чтобы на спинку сам опрокинуться, ступни босые в пол упереть и посадить Ленни на себя окончательно. И тянет за шею к себе тут же, за голову эту кудрявую, в рот себе жмет и не дает уйти, отказаться от себя, отвертеться и спрятаться. Давай, - шепчет мято, шепчет прямо в зубы что укусить пытаются да подставляется им, в ответ лижет только, ешь, жри, все что хочешь, - возьми меня, - просит, кулак в волосах один фиксируя, чтобы не делся никуда, чтобы к артерии стучащейся прижаться и рычать в нее, выть самому, скулить и просить его. Свободная рука обнимает, подтягивает вверх и на себя втискивает, показывает, как надо, что сам дальше, пожалуйста, Фарид так неистово хочет, но не пределе уже, помоги. Трахай меня, - говорит снова проглатывая звуки, слюну, пот чужой лакомый, чокер свой блядский терзая, - как будто на стуле. И вскрикивает от влажного подскакивания, от спазмов острых, как нанизывается бесподобно сам Ленни, его нежный и тайный Эль, наталкивает себя на Фарида с такими пошлыми звуками, громкими, чавкающе-влажными, что тот вообще себя потерял, только держит его, давит, синяки оставит же, черт возьми, на талии этой хрупкой, на бедре сливочном нежном от пальцев дрожащих. Смотрит вниз, на блестящий придушенный меж животами член, на головку эту волнующую, сладкую, на ней весь концентрируется, представляет, как исторгнется она мутными белесыми брызгами, какие на вкус они теплые, как скользят по нёбу и языку, как его мальчик пульсировал бы на корне языка и втискивался в горло и дергает на себя Ленни чаще, резче, подгоняет уже подступающее, рычит, вскрикивает на каждый шлепок неистовый, а там только мольба, признание и имя его.
Имя его заповедное.
И на себя его за бедра натягивает уже до предела глубоко, дергается сам неистово, бьется, подгоняет, пока шар в животе раздувается и лопается, что он едва успевает ладонь тонкую себе на рот положить и задавить крик дикий, настоящий и человеческий да с ревом внутренним ликующим и счастливым. И держит его на себе, держит, вгоняет еще на остатках выламывающего каждый сустав и жилу, втискивает, будто догнать еще оргазма хочет, растянуть его на максимум, насытиться и в изломе бровей, рта, сощуренных до искр глазах, до грохота водопадного крови в ушах. И в него, непременно, внутрь, себя оставляя, собой заполняя, чтобы весь его стал теперь. Изнутри и снаружи, обменяться всем и раствориться. Мажет слюнявым ртом пальцы, хрипит, почти скулить сам готов, еле еле, как может только, трясущиеся руки двигает, чтобы одну под чокером уместить, а вторую на желанный член опустить и сдавить.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (18-01-2026 00:28:55)

Насмотреться на него дослепа. На бьющие между зажмуренных неистово слезы, на истерзанный поцелуями алый зев, на ставшие жесткими и жалобными разом черты лица, четкие и резкие, в коих он видит то, что грозит стать ежедневной зацепкой, ежедневной пыткой для чувств. И задержанный истомой пронзающей выдох он ловит распахнутым ртом - тот самый первый, протаптывающий дорогу остальной шумной, торопливой, невоспитанной толпе, но не удерживает надолго, ведь голова Ленни разбивается о плечо как и разбиваются остаточные стоны заходящегося в судорогах наслаждения теле. Он весь об него вибрирует, пережимает им себя до непроизвольного стона теперь самого Фарида, становится неотличным, неразрывным от себя, как еще один орган, что пульсирует  даже в ритме собственного сердца. Роз не обнимает, а утешает собой всем, перетягиваем страховочными тросами рук, влипает лицом в жидкую нефть мокрых волос и не держит даже, а просто существует с ним. В моменте этом, а чем-то несуществующим и не имеющим цены и вовсе без срока годности.

— Ленни, — умягчивает, приглаживает до растаившей липкости эту его сдвоенную "н", как нежат котят и тянутся звуками в первые минуты пробуждения. Член все еще внутри, как должно, как нужно, и пусть все мышцы разом атрофировались и растеклись стынущим по коже потом, судорогой сбитые пальцы зацепились друг за друга дешевым амбарным замком, чтобы не распасться обручем поддержки и удерживания вокруг уморенного тонкого тела. Сливочный на самых взбитых белках, до упругих твердых пиков, Ленни нежный и подрагивающий, как свежая панна-котта в своем желатиновом совершенстве формы и вида, будто только в таком виде он естественно и бесконечно верен. Создан был и создан быть. Слитым. Размякшим. Выжатым. Счастливым?
Почему ты несчастлив, Эль? Почему ты дрожишь и сжимаешься от себя и от меня?
Фарид лезет носом под натертую красноту своего украшения на измученной шее, всасывает ноздрями и деснами запах, отказавшийся в последнюю секунду сообщить воспоминание, о котором был готов, казалось, завопить, да так на углу и оставшийся. Если вся эта плесень про перерождения верна, то он, Ленни, всегда был таким и этот аромат должен носить Фарид вместо парфюма каждый день. Наносить после утреннего душа, обновлять до обеда и перед сном, непременно, обмазываться им, как сейчас он весь им пропитан до забившихся пор: липкий от любви живот стягивает прохладой, концентрация пряно-горького такая, что сколько не отмокай теперь - не вытравишь. И не нужно и не хочется. Преступление.

— Невыносимо. Но подожди. Сейчас. Побудь со мной еще.

Фарид откидывает голову, размозжив себе затылочную кость о мягкую обивку спинки и следит через мокрые даже ресницы за игрой пальчиков в своих разметавшихся кровью по желтому волосах. Драгоценность потеряла свою драгоценность, умилительно до щебета в груди. А как находит, то Роз сам его останавливает. Сам молча и бережно перехватывает безутешно потерявшую кисть в свою лапу, сам бережно потеряшку нанизывает на безымянный палец до костяшки. И держи. А потом сжимает кулачок в своем. И все это время смотрит поверх сплетения рук, молчит, смотрит и чуть-чуть улыбается одними глазами. Голосу прав на громкость не дает, но сурдоперевода не нужно, там и так все ясно, там короткое "я твой" выжигается на обратной стороне кожи как страна, изготовитель и год. Плечи и спина жалуются на раздражение от чужой страсти, а Фариду этого зуда сладко и мало, ему несправедливо мало Ленни и соития с ним, он еще столько хочет ему отдать нерастраченного внимания, что как будто для него одного и берег, взращивал где-то в створках ощущений, как раковина из пылинки жемчужину. А может только вдавливать сухие до корки губы в тонкие пальчики, в пояски металла, в ребро узкой ладони да чуть пережать его зубами и так подержать немного.

Рассоединяются не просто с неохотой, а почти отчаянием;  оно холодом тут же дерется по всем мокрым частям туловища что даже член обиженно обмякает, лишенный самого уютного и нагретого места. Каждый шаг по полу скользкому - как ступенька к инфаркту, у Фарида натурально голова кружится от переутомления, а окно грозится размножиться делением как простейшая клетка. Фрамуга поддается не с первого раза, даже сжать ручку уже что-то на героическом, Роз даже лбом прижимается к студеному стеклу и дышит, собирая сила в себе как нищенка клянчит у соседей вату для заделки щелей в окнах. Поддается раза с четвертого только, на себя отваливается прозрачный квадрат и тут же соленый ветер с моря мокрой шторой облепляет все липкое голое тело. Фарид упирается ладонями в подоконник, слушает темные волны вдалеке, смотрит на штукатурный пепел облаков, на протискивающиеся через них светлые лучи скупого на ласку солнца и расправляет легкие глубоким вдохом, наполняя себя солью, водорослями и прохладой. Выдыхает углекислый газ, табачные смолы и попытку сбежать отсюда ранее.
Но выдохнуть из себя Ленни уже не может.

— Поехали в город на выходных, — горло сипит, горло в агонии скребется и сучится, просит воды и покоя. Фарид оборачивается, ловит мутным взглядом светлое, распахнутое пятно человека, что на ярком диване как ромашка наизнань вывернутая раскидался. — Ты и я. В Салеме все под "охоту на ведьм" заточено, но кинотеатр тоже есть.  Посмотрим что-нибудь, хочешь? — обратный путь еще труднее, чем сюда, его в полузабытьи преодолевает, роняет себя на диван обратно, тянется весь, тянет на себя, просит укрыть от сквозняка собой как одеялом нежным, и смотрит все, и продолжает едва уже выговаривая на хрипе одном и улыбке, —  Тцшки есть, магазины, можно за шмотками походить. А еще библиотека большая и тонна музеев про ведьм. Галереи и парк. Рестораны. Какую кухню любишь? — Пятерня тяжело лезет в жидкий асфальт волос, растирает на пальцах кудри, разглаживает, помогает владельцу планы строить, будто в утешающем жесте этом скрывается сила какая. Но что-то мелькает на дне мазутного взгляда, что-то вновь загорается на дне, пока реснички считает нарисованные на веках и гроздья гречневой шелухи на щеках. — Снимем номер и всю ночь будем заниматься сексом. На большой мягкой кровати и где нам никто не помешает. Как захочешь только, — мажется язык о край губ, тянется к нежным лепесткам чужих, лижется, поддевает теплую мякоть, отдает будто последние вздохи жизни, а может и правда вкладывает всего себя в попытку усладить стремящиеся вниз уголки пухлых губ. — И проснемся вместе. Хочу проснуться с тобой в одной постели, Эль, — зовет и пытается колдовать. Объяснить. Успокоить как успокаивает каждую выступающую косточку на спине, пояснице, что гладит сейчас широкой тяжелой ладонью, разглаживая крупинки мурашек. Как влипает пальцами в стекающее между худых бедер и размазывает, как само собой разумеющееся. — А на следующий день можем погулять вдоль порта. Там большая пристань и приличный берег. И пока ты будешь шептаться с волнами, я буду смотреть на тебя, — это лицо сердечком так правильно и гармонично умещается в ладони, так она укладывается на нем, прям над виском начинается и по линии челюсти заканчивается, хоть под щеку перед сном подкладывай вместо подушки.

— Ты пойдешь со мной на свидание, Эль?

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (21-01-2026 03:20:26)

А в ответ тишина.
Ну же, хотя бы улыбка. Хотя бы щелкни по носу и скажи, что лев запизделся и хочет весь мир и пару коньков в придачу. Отшутись или пококетничай, что крепко подумаешь, достоин ли твой раб твоего бесценного внимания, только не молчи и не мотай головой. Фарид подбирается весь внутренне и не может удержать на лице собственной улыбки, она стекает морилкой вдоль деревянного столба быстро и в землю впитывается, как не было. Ну что снова не так, что опять неправильно, в чем твой фамильяр, в очередной раз, облажался и не дотягивает?
Роз тяжело выдыхает, провожая взглядом поднимающуюся тонкую фигуру. Любуется стройными ногами, блеском жидкой полосочки на внутренней стороне бедра, пудингово-светлой кожей, которой так критически мало уделили внимания. Еще не всю зацеловал, загладил, выласкал. Неужели ты не хочешь, чтобы я это сделал? Тебе не понравилось? Да не может быть такого, не может, я же видел тебя и чувствовал всего, не пизди мне.
Ленни молчит и колдует. Фарид садится, упирая ступни в пол, облокачиваясь локтями на колени и хмуро наблюдает за творящимся волшебством и с одной стороны восхищен. Уже без зависти, он это смог преодолеть. Представление силы Ленни завораживает и заставляет гордиться им, то, с какой легкостью он управляет водой, какие фигуры рисует и как плавно и гармонично все это живет  единым механизмом под властью одного зябнущего под сквозняком человека. Сфера с влагой оказывается совсем рядом, Фарид пытается к ней пристроиться, понять, как с ней быть, но стоит ему приоткрыть рот, как ледяная, но божественно свежая вода послушно вползает в глотку как выплеск проворного члена, но времени нет на ассоциации, он едва успевает жадно глотать, заполняя вопящую на истерике потребность и зверя и человека. Остатками отирает губы и лицо, не хватает уже на ладони и хоть как-то попытаться смыть застывающие белесые разводы на торсе. И думать об этом нет ни сил, ни желания, думается совсем о другом: Ленни все еще наказывает молчанием.
А Фарида эти игры на качелях начинают утомлять. Не те качели, что ему бы зашли, ой не те.

— Ленни? — напоминает о себе почти без напряжения в голосе, сбитый с мысли очередным шоу, в котором капли танцуют по коже, срываются вниз и влезают на верх, облизывая и трогая колдуна так, как ненатрогался сам Роз. Своеобразный душ примагничивает взгляд и хочется к нему. Объяснить, что за помывкой тоже, а на деле ближе стать и согреть, ведь вон как трясется же, холодно, пупырками как гусь покрылся.
И Ленни наконец отвечает.
Сука, ну вот лучше бы молчал.

— Да, есть, — он все еще держит себя в руках. Разнеженная нега произошедшего только что вытирается тряпкой стремительно, столкнувшись с очередным приступом очень важной сучливости. Обидно, но хуй признается, что задел этот допрос и холодность после всего еще и тыканье как котенка. Глотает продолжение фразы про «хоть у меня и не богатые родители», но решает не хвалиться, как зарабатывает. — И врем.. Ленни, прекрати! — Вдох-выдох. Перед ним явно травмированный говноотношениями парень, который не умеет принимать нормальное отношение, просто надо переждать и научить. Потому повышение тона проглатывается и добавляется продолжение, призванное снизить градус. — ...косплеить да Силву. Ты слишком белый для этого.

Фарид старается. Дышит несуществующей маткой и зло отыгрывается в мыслях, что кажется в порыве страсти продолбил своим хуем чужую, вот Ленни и бесится. Собирает мокрые волосы в жгут, пытается хоть как-то связать узлом на затылке, рассеянно переглядывается с провокационными пятнами на яркой обивке дивана и продолжает, с трудом натягивая благостную морду на место хмурящегося лица.

— А ты собрался счет пополамить? Нет, если я приглашаю, значит готов нести все расходы и отвечать за культпрограмму. Побудешь тарелочницей, — кривит рот, умываясь вместо воды высокомерным "подумаю". Подумает он. Ломается или. Нет, просто ломается и кокетничает, просто смущается, просто его... Просто его? Вскидывает голову и просто так, прямо спрашивает как в упор стреляет. — Тебя вообще когда-нибудь приглашали на свидания?

Может в этом и причина? Тогда все встает на свои места и не отдает шизой: разгон с выламывающей своей искренностью нежности до капающей ядом стервозной сучливости за 0,0001 секунду. Тогда да, тогда точно надо проглотить, выдохнуть, собрать себя. Тогда надо выдохнуть и продолжать еще мягче, спокойней, постепенно приручать, будто зверь здесь не Роз.
Интересно, они смогут так? Фарид гнет мышцы в зале, отбивает ритм и пытается угнаться за музыкой, а Ленни рядом, в гнезде из матов одеял, подушек, свернулся с книгой и погружается в свои миры из букв и мыслей. Оба при любимом деле, но рядом и спокойны. Чтобы можно было в паузе наклониться и выпросить поцелуй, упасть головой на впалый живот и передохнуть, чувствуя пальцы в волосах. Попросить почитать вслух.
Или Ленни колдует над мензурками в лаборатории. Сосредоточенный, серьезный и воодушевленный, древний алхимик и зельевар отражением гения в стеклах собственных очков. Фарид бы рядом делал домашку, скорее всего верхом на столе сложив ноги по-турецки и покачивая башкой в такт музыке в айрподсе. Не помогал, потому что вот где он катастрофа стопроцентная и все точно взлетит на воздух. И делились бы одним кофе из одного кофе в термосе, а потом Фарид бы облизывал кофейные губы и урчал в них комплименты и оставляющие на веснушчатых щеках румяна скабрезности.

— Да епт твою мать, Ленни! —  От удара водой и без того несладко, а еще и ледяной - ощущения пиздец. Фарид мигом оказывается на ногах, трясет руками, мокрыми волосами, спешно стряхивает с себя ледяные капли и сжимается, стремясь поймать стершееся тепло. Пробивает шоком и злостью, сжимает что-то внутри и давится, поперек горла встает и все-все-все что только есть до этого вываленное, на ладонях выложенное доверчиво и преподнесенное, мол, смотри, вот я весь, я твой, я для тебя сделаю все, я с тобой хочу, для тебя, пусть до того равнодушно проигнорили, а сейчас и харкнули, и наступили, и спасибо что не обоссали. Фейден своему говнофамильяру руку сломал, да? Ох как близок к греху обиженный мокрый лев, ох до чего готов кинуться.

—  Что с тобой, сука, не так, — от холода клацаются друг о друга зубы, речь звенит и опасно понижается тон, а сам он все смотрит и смотрит, не моргает, как принимает водные процедуры могучий, блять, ведьмак, что в любой момент может вот так - как кота тряпкой. Получил что хотел, подстилку послушную, а теперь можно и. — Ты так со всеми своими фамильярами обращался или только мне, истинному, так ебически везет? Сила есть, поебаться тоже завезли, все, покеда, маякну как понадобишься? У меня кончаются резервы терпеть твои выебоны, Ленни. И кончаются силы пытаться тебе доказать, что можно и иначе. Знаешь, а я ведь думал, что это они уебки и тебя обижали, и за это ты на меня кидался, что на год задержался. Вот только ты сам, знаешь, вообще не подарок, а маленькая, эгоистичная, пугливая дрянь, которой нельзя сделать хорошо, потому что даже когда хорошо, ей все равно плохо!

Последнее зависает в воздухе вместе с каплями. Звоном таким резким, как пощечина в пустом бальном зале. Роз срывается к своему пиджаку, собирает мелочи, что пытался сберечь, спешно распихивает по карманам, только ремень не знает куда деть.

— Я не буду одним из, Ленни. И поставляюсь комплектом. Весь. А не только твоя банка маны и дилдо на поебаться.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (22-01-2026 09:19:44)