Пшемыслав видит, как девушка вздрагивает, задевая ведро. Едкая хлорка мгновенно ударяет в нос, и он на автомате оценивает масштаб лужи. Небольшая, но запах тяжёлый, а она и так надышалась пылью и страхом. Не хватало ещё, чтобы девушку вывернуло от химии в довершение всего.
Завхоз медленно, не делая резких движений, протягивает руку к ближайшей полке, где лежит стопка ветоши. Берёт первую попавшуюся тряпку. Старую, но чистую, от которой пахнет стиральным порошком и аккуратно накрывает ею лужу. Жидкость сразу впитывается в ткань, а запах становится чуть слабее, локализуясь под тряпкой. Пшем действует без спешки, давая Ханне время привыкнуть к его присутствию и к свету, стараясь показать, что опасность миновала.
— Тише, дитя. Не дыши пока глубоко. — говорит он негромко, придавливая тряпку ладонью, чтобы та впитала побольше.
Её лепет режет слух. Поляк слишком хорошо знает эту интонацию. Интонацию "я извиняюсь, что существую". Лолита после смерти родителей первое время тоже так говорила. Словно её присутствие в мире — это ошибка, за которую надо просить прощения.
Пшем слушает молча, пока она показывает дрожащие пальцы, пока говорит про свет, про пауков, про темноту. Глаза у девушки дикие и затравленные. Фобия — это не каприз. Это чёртова клетка, из которой не вырваться без помощи. Он знает. Пшемыслав видел таких в Инквизиции. Видел, как люди ломались от меньшего.
Когда она говорит про головную боль, Пщолковски чуть заметно кивает. Использование дара без контроля, да ещё в таком состоянии... Откат будет тяжёлым. Если уже не начался.
— Сядь. — просит он мягко, но с той спокойной уверенностью, которая не терпит возражений. — Не торопись вставать. Если пол кружится — упадёшь.
Он видит, как она пытается собраться, как выпрямляется, словно стыдится своей слабости. Знакомое движение. Слишком знакомое.
— Время — без пятнадцати двенадцать. — отвечает он на её вопрос. В голосе мужчины не слышно осуждения, только констатация факта. — Ты просидела здесь почти шесть часов.
Шесть часов в темноте, с пауками и собственной паникой. Для человека с клаустрофобией или арахнофобией — это маленькая смерть. Пшем сжимает челюсть, но лицо остаётся непроницаемым. Он не позволяет гневу прорваться наружу. Не перед ней. Ей сейчас нужна не его ярость, а его спокойствие.
Ханна говорит, что ничего не делала, что просто шла в наушниках. Пшем верит. Таких, как она тихих, неконфликтных, старающихся быть незаметными всегда выбирают те, кому не хватает смелости на равного противника. Трусы всегда бьют по слабым. Зла не хватает на таких людей.
Ханна пытается встать снова, и на этот раз получается, но держится она из рук вон плохо. Колени подкашиваются, а взгляд мечется. И когда она просит о помощи… не требует, не жалуется, а именно просит, осторожно, будто боится отказа, внутри Пшема что-то переворачивается. Девушка смотрит на его глаз и отводит взгляд. Боится, но терпит. Потому что темнота страшнее.
— Конечно, помогу. — отвечает завхоз тихо, не вставая с колена.
Он медленно поднимается, стараясь не делать резких движений. Пшем расстёгивает верхнюю пуговицу пиджака, а чуть погодя,помедлив, снимает верхнюю одежду совсем. Движения плавные, почти церемонные, как у человека, который привык обращаться с хрупкими вещами.
Пшем осторожно накидывает пиджак на плечи пострадавшей. Тёплая и тяжёлая ткань пахнет табаком, кожей и чем-то неуловимо мужским, но не резко, а скорее уютно. Пиджак оказывается ей велик, полы свисают почти до колен, и в этом большом, чужом предмете одежды она выглядит ещё более хрупкой и маленькой.
— Там прохладно, а ты продрогла. — поясняет Пшемыслав буднично, словнет не делает ничего особенного. Хотя для него подобный жест почти откровение.
Затем Пщолковски делает то, что заставило бы его самого внутренне поморщиться, если бы он наблюдал со стороны. Он осторожно берёт её руку в свою. Ладонь у неё холодная, пальцы всё ещё чуть подрагивают. Своей тёплой Пшем накрывает кисть Ханны, словно давая опору.
— Послушай меня, Ханна. — начиет говорит завох, стараясь говорить с той отеческой мягкостью, которую он позволяет себе только с Лолитой. — Я отведу тебя в свой кабинет. Там тепло, светло и тихо. Никто не войдёт без спроса. Если хочешь я вызову кого-то из службы безопасно, но, если честно, тебе сейчас нужнее просто посидеть в покое и выпить чаю.
Он делает паузу, давая ей переварить слова.
— Я не буду задавать кучу вопросов. Не буду ругать. Я просто хочу убедиться, что с тобой всё будет хорошо. Время позднее, и оставлять тебя одну в таком состоянии я не могу. Но если ты против — я провожу тебя до общежития и прослежу, чтобы ты добралась.
Пшем смотрит на неё своими разноцветными глазами, но сейчас в них нет обычной циничной стали. Только усталая, спокойная доброта человека, который слишком много видел, чтобы судить, и слишком много потерял, чтобы оставаться безучастным.
— Ты не обязана соглашаться. Но я был бы рад помочь. Правда.
Пшем ждёт её ответа, продолжая бережно сжимать пальцы Ханны в своей ладони, давая ей чувство защищённости, которого она была лишена последние шесть часов.
Цитировать
