Звук собственного голоса в принципе приятен. Звук собственного голоса в записи, для большинства, уже не так приятен. Звук собственного голоса в записи на постоянном повторе - отвратителен.
В айрподсах музыка стала гостем редким: теперь там теория магии, звериная форма, базовые заклинания, руны, артефакторика, теория скверны, та самая алхимия и связь. Связь, связь, связь, долбанная, ебучая связь, повторяемая запись которой эхом даже в тишине преследует. Гопнуть на конспекты по просранным предметам удалось сокамерников: Фарид заваливается на свою кровать, отгораживается фланелевой шторкой, врубает подсветку-гирлянду на стене и листает эти зажеванные, измочаленные чужими руками страницы с неразборчивым почерком, снова и снова скользя взглядом по строчкам. Снова и снова читая вслух под запись смартфона, чтобы снова и снова слушать свой голос.

На ежедневной пробежке. В зале для разминки. За завтраком, обедом, ужином. В библиотеке. Да, он нашел библиотеку и проводит в ней времени едва ли не столько же, сколько в танцевальном зале и на занятиях (прогулы? Нет, что вы, не было такого, вы с кем-то перепутали, наверное, фамилия похожа, популярная ж очень). Его почти не видно за башнями книг: серьезного, кусающего карандаш за кнопку ластика, листающего нудные хрустящие страницы и записывающий торопливым почерком важные моменты из текста. Справа налево, с верхнего правого уголка страницы на вязи, что трудно в принципе различить как буквы. Так получается быстрее, для него - понятнее и как-то интимно что ли. Знает, что если вдруг пухлая тетрадь, пахнущая вишневым кремом для тела, окажется в чужих руках (с чего бы?) никто все равно ничего не поймет.

У автомата со снеками, пока с грохотом падает банка с энергетиком в железный короб, в районе виска, почти у линии роста волос ощущает едва различимый зуд, больше похожий на легкий выдох, и уже не оглядывается. Такое было и в столовой, и в саду на пробежке, и на лестничных пролетах, и, конечно же, в библиотеке. В первый раз почти испугался. Во второй и третий - злился. До седьмого просто раздражался, а потом привык и перестал искать взглядом. Когда всеми силами стараешься выкинуть из головы и не_пересекаться, судьба обязательно кидает тебе на костях только дубль и сталкивает.
Спасибо, что нос к носу только пару раз, все остальное искоса и вскользь.

В пустой душевой в этой время суток можно спокойно втирать в размятые тренировкой мышцы пахучий скраб и вместо бесконечного повтора голоса слушает только шум воды. Ровное падение струй по кафелю, ровное журчание воронки слива, ровный шелест импровизированного дождя по распаренному телу. Если закрыть глаза и поднять лицо к лейке, можно представить, что это тропический дождь. Ему бы даже хотелось, чтобы тогда был именно такой вот, широкий, щедрый, теплый тропический ливень, а не поток сорванного гидранта в потолок и в собственное лицо, стремясь смыть стрелки с век, черноту из радужек, а с губ улыбку.

Ни инсты, ни тик-тока, ни снап-чата, ни-ху-я. Фарид скроллит ленту в кофейне в Вустере и быстро скучает, пусть и имеет необходимую блажь: вай-фай. Сунулся даже на линкедин, ну а вдруг, даже до мертвого твиттера добрался, но все пустота. Прошедший мини-эфир для подписоты прошел в тумане, даже аудитория заметила, что и без того нечасто появляющийся и радующий интересным контентом любимец слишком задумчив и менее эфемерен-воздушен, но оттуда зацепился, как сраный заусенец повышенной грубости, дебильный вопрос про грядущий охуенно важный праздник: с кем отметишь, Шахерезада нашей мечты?

"Важно помнить: не смотря на подобное разделение, каждый «уровень» — это не награда за любовь, а следствие ваших выборов. Связь усиливает то, что уже есть между вами: уважение делает её опорой, а привычка к разрушению — помехой."

За соседним столиком взрыв смеха - несколько девичьих и один мужской. Иви, Модест, Лили и Кэтрин, ведь Роз все еще ебучий первоклассник-малолетка и хрен ему куда можно без конвоя. Пьют бабл-ти с матчей, обсуждают грядущую вечеринку, наряды и кто от кого ждет дурацкое бумажное сердечко с признаниями, будто всем снова по десять. Нет, кое что о вечеринках, что организовывает Иви, Роз знает на собственном опыте: они так и пот... Познакомились. Вход в клуб "Пластик" через сами знаем что. Фарид криво усмехается, поднимается ос своего места и садится за столик к приятелям, пробует через трубочку у Лили ее напиток, морщится, выносит вердикт, что ерунда это все и, конечно же, соглашается в организации тусовки. Он же часть свиты королевы, как будто у него и выбора нет.

— Купидонья почта. Серьезно? То есть ты предлагаешь мне быть в трусах, подтяжках и с крылышками, чтобы сначала раздавать всем бумажки, а потом, среди пьяных и ебущихся, еще и искать кто кого куда послал?
— Ну... В трусах было бы здорово, но боюсь, дисциплинарный не пропустит. Может рваные джинсы?
— Я типа тоже хотел бы просто повеселиться. Потанцевать там, ужраться, все такое.
— С логистикой процесса что-нибудь придумаем, но купидоном и почтой точно занимаешься ты, Фарочка. Ну кто еще банально на него похож, кроме как не ты?
— Нет, мы поставим две коробки в холле каждого общежития за несколько дней до вечеринки. А перед тусой ты - уже весь в образе - разнесешь в каждую комнату вместе с пригласительными. Я тебе такое сердце на груди нарисую, с тобой еще все фоткаться будут!
— Всегда хотел переодеться на V-day в костюм фотозоны, ага.
— Не бухти, котик. Все будет славно. Тебе очень пойдет образ. А крылья прямо сейчас на ебее выберем. Предлагаю тоже красные. Пусть наш ангел несет страстную любовь и влечение!

В день икс Фарид выводит стрелки по туториалу на ютубе "макияж Жади из сериала Клон: двойные стрелки и взгляд обольстительницы". Под правое веко пускает глиттерную слезу, а привычный хвост распускает и накручивает волосы в локоны. Опять забыл корни подобрать, ну вот что за. Подтяжки ему идут, но пристегивая их поверх вымазанного блестками торса за узкие красные брюки он думает о том, кому они идут больше и смотрятся природно органично. Как и тонкие серьги в маленьких мочках ушных раковин. Как и волна смоляных волос в дерзкой челке, прикрывающей золотой взгляд. Крутит в ладони трофейный аксессуар с тонкой трещиной поперек одного окуляра. шутки ради примеряет. Маловаты и это логично. Давят на виски. Но.. Идут. Идут естественно, будто так и должно быть, будто всегда тут были. Как и чувство, поселившееся где-то глубоко внутри, что не мешает, не изводит, не мучается, просто всегда активно. Фоновый режим, что не дает отступиться от идеи наверстать упущенное, превозмочь сложности коммуникации с хуеплетом и попытаться снова и снова. Стать лучше?
Не таким разочаровывающим.

Стягивает с переносицы и трет место, где упирались носоупоры, зажмуривается и вздыхает. Долгий вдох через проколотый нос, долгий выдох через ягодный рот. В красной сумке через плечо, украшенной сердечком и стразами - разноцветные конверты. Среди них есть и подписанные этим именем и этой двойной фамилией. естественно Фарид знает, что если нагреть клей феном, то можно почти без палева все узнать. Но он этого не делает. Только опоясывает шею чокером, вешает на него латунный бубенчик в форме символа праздника и перебрасывает сумку через голое плечо.
А потом все же резко вырывает тетрадный лист, наскоро складывает из него простенький конверт и прямо внутри оного пишет короткую фразу с вопросительным знаком в конце. Запечатывает лавандовым воском с аромасвечи. Вместо печатки - колпачок от тинта. Получился даже угадываемые оттиск листа монстеры. Идея дебильная.
Очень.
Но конверт оказывается в сумке, а "почтальон любви" выходит из своей комнаты, чтобы отправиться побираться по соседним.

У нужной оказывается довольно скоро и мнет в ладони конверты. Стучать не собирается, только под дверь просунуть и трава не расти. Не один и не только это имя, но мелкий, из листа в клетку и с лавандовой печатью все не решается просунуть в микростопку, когда дверь открывается прямо перед ним.
Пауза.
Нос к носу не встречались уже давно и шкаф в виде полуголого человека с крыльями за спиной явно мешает выходу.

— Эм... — поверх стопки укладывается флаер. Стопка протягивается вперед и вручается без лишнего контакта прямо в тонкие ладони шлепается, будто прикосновение может снова вызвать бурю, хоть и перчатки на месте. — Почта любви.

Получается скомкано. Получается почти грубо. Получается какой-то интермедией. Получается отвести взгляд совсем не сразу, а когда все же удается, Фарид выдергивает себя с места насильно, топая белыми платформами по коридору дальше, чтобы ни в коем случае не оглянуться.
И отмахнуться от ощущения легкого выдоха в районе виска, будто зависший в воздухе поцелуй.

[mask][icon]https://i.postimg.cc/htmbs9Ff/6be15443-188b-4188eeeeeeeeeeeeebd5a-8bd5c18557ad.png[/icon][/mask]

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (04-01-2026 17:20:43)

[mask][icon]https://i.postimg.cc/htmbs9Ff/6be15443-188b-4188eeeeeeeeeeeeebd5a-8bd5c18557ad.png[/icon][/mask]

— Я устал, босс.
— Зато смотри как здорово все получилось, котик!

Он курит, облокачиваясь на каменный парапет возле выхода на улицу из актового, откуда через тьму холла уже вовсю грохает музыка, бьются стробоскопы и лазерные лучи, а через приоткрытую щель двери в глубине ползет искусственный дым. Иви мастерски умеет организовывать вечеринки и Фариду иногда кажется, что если вся эта хуйня со связками не сработает, то всегда можно набиться к ней в организаторы мероприятий. Ну а что такого? В большие танцы его не берут, карьера вся его хваленая сороке под хвост, еще и рыба эта.
"Рыба" просочилась ранее кляксовым пятном, он не мог ее пропустить даже если бы глаза закрыл и отвернулся - все как в умных книжках пишут, все на уровне ощущений и постоянного присутствия. Даже сейчас, казалось бы, ни о чем обсуждая разгорающуюся тусовку, приобнимая тонкую блонду за талию, чтобы ей хватило места под большой фуксийной шубой поверх голых плеч, чтоб не мерзла, мыслями он все равно был не здесь. И это раздражало.

— Купидооон, можно с тобой сфоткаться?
— Ну разумеется, — Фарид раскатывает по лицу улыбку, отдает тяжелейший мех целиком королеве школы на подержать и укутаться, расправляет изрядно помятые от неоднократных селфи крылья и обнимает парня и девчонку, кажется, с третьего курса. Он по-прежнему мало кого знает и не особо стремится к общению, вернее, все его познания о местном контингенте варьируются на уровне сплетен и разведданных из чатасучатов.

Оттуда же он знает, что "его волшебная давалка" в отношениях со своей сшивкой. Полгода. И не гнушается бегать по чужим комнатам при этом. И при этом же статус бляди закрепился именно за Фаридом, а у него список местных коек поскромнее явно будет. Просто он умеет одеваться и подать себя. И какого хера он вообще зацепился за кроватную жизнь этого мудака заносчивого, который мало того, что на незнакомых людей бросается, так еще и на истинного всю бочку комплексов выплеснул?
И наблевал в довесок.

Наверное на фотке оскал вышел злым, Роз об этом не думает, но улыбается, подмигивает и отправляет веселящихся вглубь зала, навстречу музыке и алкоголю. Сам снова забирает часть шубы, свою недокуренную сигарету и делает глоток из горлышка бутылки Иви. Как всегда что-то сладкое и без интереса в адрес этикетки. Их своеобразная традиция, получается, о которой каждый молчит, потому что договоренности надо соблюдать. Мир вообще держится на дипломатии и активном согласии.
Это философия террориста, ага, вы не ослышались.

— Не мерзни, Фарочка, пошли тусить лучше. И с тебя рок-н-ролл, — острый ноготок миндальной формы утыкается в одну из подтяжек как королевский перст в своего раба. Что характерно: этот жест, тон и игривый приказ будит на его лице настоящую улыбку.
— Непременно. Мякни диджею, чтобы ставил "Бейсболлс".

С распахнутых дверей стекает розовый дождик и полупрозрачные гирлянды в форме сердечек, а внутри все и вовсе оформлено под гламурный панк с повторяющимся "сердечным" принтом. Стильно, ярко, хорошо, вообще не разу не школьные посиделки, а конкретно клевое оформление, где у столиков с пуншем и прочей алкашкой царствуют статуи розовых фламинго, а с диско-шара и софитов на темный пол падают фигурные световые пятна, что делают всю толпу счастливыми розовыми леопардами. Достаточно светло и достаточно темно: маленькая тайна большого красного человека, что дает ему возможность быть спокойным, покачиваться в такт любимой Дуа Липы и лавировать красным ледоколом среди мельтешащих студентов.

Ладно, в этот раз народу куда больше, чем на осеннем мероприятии и это тоже поднимает настроение. Что ему еще поднимает настроение-то? он же тупой качок, танцор-неудачник, лузер и чмошник, ему только вон, дрыгаться да торсом сверкать. В подтверждение того самого торса касаются чужие ногти и Роз оборачивается, чтобы встретить скулой оттиск ярких губ. Стопроцентно останется след, но он же Блядский Купидон и шалава, разве это не ожидаемо?

— А Мора тут? — приходится перекрикивать, задирая подбородок, чтобы дотянуться до уха высоченной примы в очередном умопомрачительном платье. — Выглядишь как дакикамура для эстетов. Это комплимент.
— После "цирюльни", Фариша, я твои комплименты различаю без пояснений, — воркует в ответ яркая сорока и тонко улыбается, салютуя бокалом. — Должна быть. Не знаю. А твоего я приметил, около дальнего фуршетного стола трется.

Фарид режет взглядом единственного постоянного своего партнера и хмурится, не понимая, откуда он мог догадаться. Отклоняется в сторону, выглядывая из-за аккуратной спины, прорывается взглядом через толпы и фиксирует. Да. Точно. Его.
Его хуеплет.
Выдыхает.

— Надеюсь он перепьется и захлебнется в луже собственной блевотины.
— Найди себе новую сшивку, в чем проблема? Или ты мазохист не только в сексе?
Роз тихо рыкает и характерно прицокивает вместо ответа. В ладонь легко ложится бутылка, горлышко соприкасается с краем чужого бокала и ядреная высокоградусная жидкость большими глотками вливается в горло. Хотя, если быть совсем откровенным, хочется простой воды.

А дальше все стягивается в единую спираль из музыки, фотографий, каких-то объятий и новых следов чужих помад на щеках и чужих духов на голых ключицах. Смешивается с собственным потом от интенсивных танцев, что в какой-то момент лопается одна из лямок крыльев и приходится выкинуть надоевший аксессуар прямо под стол. Заебало. Все - заебало. Настроение, мысли эти, фантомное (ли) ощущение зуда у виска, что прописалось будто, не отвяжешься.

Он здесь. Где-то в темных углах зала прячется, с тьмой своей чернотой сливается. Может, сосется с кем-то, может уже и ебется. Не похуй ли? Похуй. Фаре на все похуй, в нем намешано столько, что любого бы уже блевать потянуло в уголок, но он же, блять, зоопарк в подтяжках, им надо канистрами лакать, чтобы их срубило. Минусы ебучего существа, а раньше думал, что просто у мамы такой особенный. Красивый, харизматичный, тупой чмошник, у которого нихуя не получается, сколько бы он не вкладывался. А ведь он вкладывался. Во всем. И в танцах, и в работе, и в языках, и в разрушении стереотипов, и даже - теперь - в учебе, потому что решил, почему-то, что оно того стоит. Как почувствовал эту вспышку короткую всемогущую, всесильную, всеобъемлющую и правильно ясную, так и решил, с чего-то, что теперь все получится. Наконец-то все получится.

А получилось только это: звезда танцпола с мокрыми от пота волосам, блестками по всему голому торсу, в вихре чужих рук, рукавов, улыбок и духов, впервые не чувствует себя абсолютно счастливым. А ведь всегда работало. Всегда - в танце, в движении, в ритме - всегда работало ощущать себя настоящим.

А не фальшивым, как сейчас. Не пьяным, не искренним, не настоящим.
Чмошник одним словом.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (05-01-2026 00:17:16)

— Извиня...— "ю" осталось где-то на корне языка и прилипло, не желая ни сглатываться, ни толкаться к губам, чтобы выплюнуть, как непропеченое тесто в полусыром пироге. Такая хрень ниочемная - толкнули-столкнулись, на условном танцполе, где под великую The Time of My Life пьяные вчерашние подростки изображают из себя страсть молодого Патрика Суэйзи и Дженнифер Грей, что и обращать внимания не стоит. Если только это не Ленни Сент-Клер.
Истинный его колдун, блять.

Фарид замирает, мигом вспоминая, что в отличии от киношных Джонни и Фрэнсис актеры, как раз-таки Патрик и Дженнифер друг друга ненавидели до искр в глазах. Выдыхает шумно, останавливается, почти нервно смахивает мокрые волосы с плеча и шеи за спину и как-то даже и не знает, что дальше.
Типа, ну вот что ты встал? Что вот ты смотришь на меня? Иди давай, куда ты шел или наори опять и размашись руками. Что вот моргаешь глазами своими золотыми, они даже в темноте и под диско-шаром с сердечками мерцают, как цитрины в изящной огранке. Или все-таки каким-то чудом понял, от кого та всратая валентинка с одним вопросом?
Да быть не может. Фарид до сих пор жрет себя за тот невнятный порыв и бесится, что не может его ни запить, ни из головы выкинуть.

На Ленни много слоев тканей, свободных, натуральных, и, что поразительно, не все черное. Кто вообще на вечеринки одевается как в офис? Еще и боа цвета того самого фламинго, а по скулам, не спрятанных круглыми стеклами, толкаются с веснушками блестки. Они и на волосах, и на плечах, ушах, даже переносице и если он хоть какую-то инфу о нем нарыл верную, то единственная причина, по которой парень может так выглядеть.

— Везет, — отвечает на подтверждение мыслей, что не столько слышно, сколько считалось по припухлым губам и пятнам на щеках и лбу. А дальше происходит невозможное и до неприятного спазма предсказуемое, что только подчеркивает признание ранее: яркая перьевая удавка оказывается на собственной шее, совершается рывок и Ленни оказывается близко. Все эти слои тканей не становятся преградой на пути к ожогу от чужого разгоряченного тела. Тонкого, какого-то будто и нескладного и идеально подходящего, что выемка к выемке вкладывается, заставляет еще ровнее плечи расправить и подхватить на инстинкте - вдруг упадет.

И все еще смотрит. И молчит и смотрит без барьера стекол слишком и опять как тогда, в залитой водой лаборатории. Слишком ясно. Фариду вновь кажется, что время меняет скорость, что он сам им может управлять и задержать этого скандального, взбалмошного, истеричного умника в моменте, пока просто смотрит. Смотрит ясно, смотрит в ясное, но никак не может подобрать этого самого ясного ответа на все вопросы.

Под шерсть жилетки ладонь залезает споро, прижимает хлопок к раскаленной пояснице, почти фиксирует и если бы только в удержании. Когда чужая кисть ласково умещается на плече, как родная и нашедшая свое место, а к ключицам прижимается до удушья жаркая щека, захват становится не бережливым. а необходимым. Не чтобы не_упал, а чтобы не_ушел. Чтобы молчал и вот так прижимался, больше вообще ничего не надо. Молчи и держи меня крепче. Вторая  передавливает центр спины, между лопаток гнездится, как второй ремень безопасности, так вообще никто никогда не танцует, так обнимаются только после разлуки долгой, а Фарида жмет изнутри и сдавливает в зверином, воющем, необъяснимом порыве за ме ре ть. Билл Медли говорит о том, что, кажется Фарид читал в учебниках и конспектировал справа налево.
Как иронично.

— Подожди, — прерывает, попытку ступать и не_наступить на явно плохо (сейчас ли именно?) осознающего саму суть танцевальных движений Ленни, пережимает его сильнее и чуть приподнимает, — давай на мои. Затопчу же, —  комментирует со смехом, но не издевательский выходит, а ласковый, и лишь только оказываются ступни ботинок поверх собственных белых мартинсов, опускает его спокойно. Так правильней. И удобнее надавить на затылок пальцами, утыкая обратно в шею да опустить нос в мерцающий блестками пробор волнистых локонов.

Этот легендарный танец он разучил еще в семь лет и спокойно выдает как с партнершей, так и самостоятельно. Даже с поддержкой. Ленни накидан, а значит лучше его не трепыхать даже вполовину, как того требует ритм и классика, но перехваченный, почти привязанный ремнями рук, зафиксированный ногами, он кажется таким легким и послушным, таким необходимым в этот момент. Здесь. Так. И закрыть глаза.
Так, что с ним можно чуть переступать, покачиваться, гнуть его плавно, вращаться с ним плавно, и вдыхать: аромат горячей кожи, шампуня для волос, фруктового спирта и спокойствия. Необъяснимого спокойствия, что как те единороги унесли всю дрянь из головы, что не давала расслабиться.

Он расслаблен сейчас. Он заводит вторую тонкую руку себе за шею, молча прося повесить на нее не только боа, сколько ярмо из самого себя, наклоняется ниже. Скрывая за занавесью волос как за яркими шторами.

— Только в этот раз предупреди сразу, — это на ухо, продираясь носом через локоны челки, случайно и опрометчиво прислонившись глиттерной скулой к височной ямке, что и прикипел вдруг намертво. — Если начнешь блевать. Вряд ли снова будет вода, — и опять никакого яда, он иссякает почему-то пропорционально расстоянию. Только улыбается шире и звучит даже тепло, но сжимает крепче.

— Не заводись, а, я просто шучу, — просит без надежды, что услышит, не то, что послушает.
Чтобы точно не вырвался, не начал воевать, не дрался. Хотя бы немного. Всего несколько секунд проигрыша и сдвоенный припев и магия - настоящая, не академическая и местная, а самая волшебная, кончится. И больше нельзя будет лбом по виску вплотную провести, вжаться в самую линию роста волос и в темноте рассматривать, как искрят блестки на чужих ресницах.
Хотя бы до конца песни соврал, что не потому, что пьяный, что все вокруг по парам сосутся, потерял очередного ебыря или перепутал Фарида со своим парнем. Будто бы правда понял, от кого тот дурацкий конверт и вопрос и это ответ.
Самый ясный ответ на все вопросы.

[mask][icon]https://i.postimg.cc/htmbs9Ff/6be15443-188b-4188eeeeeeeeeeeeebd5a-8bd5c18557ad.png[/icon][/mask]

[mask][icon]https://i.postimg.cc/htmbs9Ff/6be15443-188b-4188eeeeeeeeeeeeebd5a-8bd5c18557ad.png[/icon][/mask]

Это было глупо.
Улыбаться в воздушные мягкие локоны, кутаясь в них, как в пушистый ласковый шарф, чтобы щекотали немного носогубку - нормально. Едва-едва водить пальцами вдоль поясницы - вверх и вниз, перебирая каждый бугорок чужого позвонка как лаская струны виолончели, через ткани и преграды прикипая ладонью - нормально. Второй ладонью давить, утешать успокоившиеся остовы чужих крыльев, что им не надо биться и рваться, здесь не обидят - нормально.
Принимать пьяный порыв на потискаться за что-то хотя бы в моменте значимое - это глупо. Очень.

Это так у истинных и происходит? На лекциях же совсем о другом: уважение, поддержка, эмпатия, плечо там, хуе-мое. Статистика пар_очек говорит об обратном, но Фарид это списывает на стресс от новых ощущений и мира, гормоны, плюс-минус первые отношения, ретроградный меркурий и все-все-все на свете. Он же не такой, он в это вообще не вляпывается, он человек мира, кайфа, приятного времяпровождения и минимума напрягов. А Ленни... Ленни что-то ломает самим собой. Когда он рядом, когда он близко, когда на него падает взгляд и все окружающее расплывается, чтобы четче выделить именно его черты.

И выкрутить тумблер чувствительности на максимум, когда кожу обжигает чужая кожа во вполне конкретном действии. Пусть первое можно списать на случайность, но если ведьмаки относятся к фамильярам как в животным, то конкретно этого скота клеймят на плече и ключице. Выжигают принадлежность, будто одного оглушительного спокойствия и правильности мало, будто криков этих в ушах звенящих, образа слезами залитых щек и паузы, когда из мокрой пряди выуживают стеклышко мало. И мало спрятанного под боа и чокером, Ленни губами своими пухлыми и горячими новые черты лицу выводит, режет его наживо без права забыть и списать на пьянство. А у самого это право есть и он им пользуется раньше, чем Фарид успевает поймать хотя бы пряный выдох этих самых пухлых красивых губ.

Вместе с внезапным отталкиванием тает тепло; вместе с аккуратным сердечком смазывается и волшебство; вместе  с первыми аккордами новой после разгоняется реальность, в которой все это очень глупо. Фарид сжимает челюсти, с горьким сожалением выпускает из рук трепетную короткую ласку и тут же дергается, на инстинкте и важности стремясь поймать падающего. Удается схватить за запястья и не дать опрокинуться вовсе, потянуть за них, возвращая обратно в ареал прямостоящих и все марево болезненно лопается, оставляя после себя только блестки. И пьяного парня, что еле стоит на ногах, а в руки ему упал случайно. И все остальное - тоже случайно. И глупо.

— Тааак, — пальцы живо ползут по голым предплечьям, перехватывают под локтями, фиксируют. — Тебе бы подышать, а закуски тут не те, —  приходится снова наклонять голову, приходится почти перекрикивать резкий громкий бит энергичной песни, участившийся топот ног и улюлюканья. Фарид хмурится, тянется к чужому лицу и придерживает его за подбородок, стремясь считать в пестрой неоновой темноте состояние и степень осознания. — С кем ты пришел? Кого мне позвать? Бойфренд твой тут?

Блять, блять, блять. Гноящаяся язва в башке, что не покидает мысли с момента той тирады в лаборатории и ставшая нарывным фурункулом прорвалась. Тот, кому похуй, не в курсе, а Фариду похуй, и здесь прослеживается логическое противоречие. Розенкранц выпрямляется, пытается окинуть толпу поверх голов и взметающихся к потолку рук, но даже у столов не видит кого-то хоть сколько-то похожего на.
Да, он видел и знает. Он вообще много чего знает о человеке с фамилией  Сент-Клер. Не об этом сейчас!

— Давай со мной, — снова ремень и снова за талию, под крыло почти, пока ладонь его в своей сжимает и ведет через единого монстра толпы с тысячью рук, ног, жоп и плеч, продирается сначала сам, а за собой едва переступающего, чтобы его не затоптали кони всех комплекций. И сейчас ему удивительно не в кассу Кэти Перри, а это почти измена Родине.
Измена самому себе что ли.
В холле нового Большого зала теснее, чем было в старом, потому верхняя одежда пока навалена почти кучей на покосившихся вешалках, коих, конечно же, на всех не хватило. Свою розовую шубу находит мгновенно и облачается в нее, а пальто Ленни приходится искать в ворохе пятен и текстур, причем сначала нашел явно девчачье, приложил к покачивающемуся парню, посмотрел, оценил, что идет, но не то, а потом лишь нашел нужное. Накинул на плечи, пригладил, длинные усы пояса в карманы заправил и тогда повел через сердечные гирлянды и отдаляющуюся музыку навстречу холодному воздуху и темноте с пятнами фонарей и мелкой белой крупой с чернильного неба.

— Перекурю и провожу тебя до комнаты. Хватит с тебя веселья, а пока просто дыши, — опирается о совсем недавно возведенное здание, будто поддерживает корпус, а сам напротив себя человека держит. Свободной лапой торопливо в кармане ищет пачку, зажигалку, прикуривает, торопливо отворачивает пасть, чтобы выдохнуть сизую струю дыма в сторону, смотрит. Просто смотрит и смотрит, а потом на себя опять тянет, чтобы точно никуда больше не свалился и не качнулся, придерживает, пока рассматривает как сахарная пудра тает на светлой коже, но задерживается на взбитых волнах локонов, конкурируя с блестками. Смотрит на серьги, смотрит на веснушки, на плывущее стекло желтого взгляда, на цепь созвездий, что загорается по радужке этих самых неземных глаз.
Замирает на смазанном следе от карандаша. Инстинктивно отирает большим пальцем, так же неосознанно стягивает зубами перчатку с большого пальца, коротко лижет подушечку и снова осторожно ведет по острой линии скул, упиваясь нежностью сбрызнутой пятнами кожи.
— Красивое было, тебе шло. А теперь ты чумазый, — улыбнуться бы, но рот не слушается, будто замерз. Но Фариду тепло, на него человек опирается - это задача его первостепенная. Поддержать его, опору дать, защитить.
почему-то.
— Спасибо за танец, — и это тихо, чтобы за углом их никто не услышал, не увидел, чтобы минуту дать себе привычно обжечь горло табачным дымом и вытравить из ноздрей сладкий запах кожи и волос Ленни, выморозить следы его неразборчивого хозяйского рта и это блядское чувство, которое догнало только сейчас и что позволило в принципе на себе повиснуть, себя трогать, жаться, касаться, ласкаться.
Чувство, что ему - Ленни - все это дозволено. Что он на это имеет полное право.
На все что угодно.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (11-01-2026 01:51:42)

[mask][icon]https://i.postimg.cc/htmbs9Ff/6be15443-188b-4188eeeeeeeeeeeeebd5a-8bd5c18557ad.png[/icon][/mask]

— Еб твою мать, Ленни... — уже ставший риторическим вопрос «что с тобой не так» теряется в очередной попытке совладать с сопротивляющимся противоречием, что в руках ладной девочки вертится. Маленькая ворчливая мерзость, которой хочется и командовать, и нос воротить, и папу из себя строить, но так, чтобы папой, всё же, был кто-то другой.
Очаровательная мерзость. Что хуже — прекрасно об этом осведомлённая. Быть может, не такая смелая, но градус всегда был и будет самым проверенным из виноватых. Фарид тяжело вздыхает, закатывает глаза и вопрошает кого-нибудь в короткое «за что?» и не получает ответа, ибо для консультаций нужна хоть какая-то вера.
А верить хочется только ощущениям.

— Такой весь умненький, а так банально кусаешь, — он тоже выдыхает устало. И с выдохом улыбается. Прикрывает глаза. Чувствует возящиеся руки под искусственным мехом. Джек, когда её увидел на серьёзных щах, спросил, натуральная ли, и они с Вив хором ответили, что да, конечно, из самых натуральных розовых норок; Фарид ещё от себя добавил, что такие в Испании водятся. Слушает голос и не вслушивается в суть, ему только нужную дозу смолы в лёгкие втянуть и дальше хоть трава не расти, и можно не представлять урывками-кадрами, как эти самые руки можно было бы...

— Да Ленни, блять! — уже на грани рыка, уже хмурится и смотрит почти сердито сначала на осиротевшую голую кисть, на гаснущую в припорошенной белыми хлопьями траве сигарету, потом на ревнующего внимание скандалиста. Быстро взвешивает в голове возможность уебать. Спотыкается о разлитый закат в янтарном заливе, о смазанные тушью ресницы, манерность перебитой хмельной лопатой феечки и всем этим вот, что так ему отвратительно идёт. Благостная, капризная, но сахарная ленность. Ленность у Ленни. Рвёт уголки губ в очередную улыбку и спускает пар через ноздри, а через рот выдаёт медленно и, как для маленького, размеренно: — Никогда больше так не делай.

Будто у них будут какие-то другие «когда». Будто Сент-Клер бессмертный и знает, что у Фарида не поднимается на него рука. Не рука, особенно, когда так смотрит. И жмётся. И дышит пьяно, и смотрит рвано, и шепчет ртом своим пухлым чистосердечное.
«Меня напоили» — просьба или оправдание. Вопрос не тает на чужом вороте, он лезет под него, он хочет между ключиц в вырезе видном спуститься каплями, игнорируя шарфа петлю, рубашку эту, жилеточку дебильную. Фарида никогда же не волновало и не считалось оценкой и критерием, а теперь важно до желчного клекота: сколько тебя видели, трогали, мяли? Хотя бы из здешних. Они были внимательны? Они хорошо с тобой обращались?
И пусть да.
Пусть ты по другим каким-то причинам кусачий, взрывной и болезненный и одномоментно так на ласку и бережность падкий. Пусть «Нимфоманку» Триера с тебя писали, похуй. Должно быть похуй, и почти так и есть. Когда смотрит так, когда шепчет всё это, дразнит, играя в игру древнюю и беспроигрышную.

— Тебе так не идёт разговаривать, Сент-Клер.
Пустая ладонь лезет в кудри тяжело и медленно, зачерпывает ковшом холодные пряди, череп почти массируя трением пальцев. И вздёргивает к себе, задирая лицо прямо под себя, держит, будто нужда на то в принципе есть. Игра такая, когда на тебя вешаются, лижут, скандалят, обзывают, вырываются, но никуда не деваются и ещё через плечо оглядываются, мол, ты же точно за мной пойдёшь, точно не передумал? Мажет тяжелым взглядом по демонстрации запястья, снова смотрит в глаза, покорно спускается взглядом на губы. Смотрит долго, смотрит последовательно, вверх и вниз, точно тушью выводит жирные, плотные мазки. И подаётся вниз, ртом ко рту ожидаемо, предсказуемо, послушно, чтобы на чужих оставить очевидное.

— Дрожишь, — голая пятерня вплетается в чужую, смыкает крепко в замок-капкан. Фарид ведёт его за собой, в ширине шага не скупится, чтоб меньше было времени на дурацкое бухтение и пьяные капризы, только успевал ногами передвигать и на ступеньках не растянуться. Мимо заснеженных пихт, поворот и ещё один — вот и двор новый, но старого плана, вот и проходная, вот и холл и лестница.
Лестница.
На втором пролёте она заканчивается, как и выдержка одного ливанца.

— Что мне тебе ещё обломать? — спрашивает тихо, спрашивает спокойно, спрашивает нежно. Зажимает в угол, закрывает от света спиной широкой, от сквозняков, от гипотетических взглядов кого бы то ни было, и только смотрит так близко, что вот-вот носами уколятся, смешаются тающим снегом с волос, обожгутся жаром с обкусанных морозом щёк. — Руки эти хрустальные, что вырываться привыкли? — Поднимает чужую кисть на уровень лиц, стягивает рукав пальто ниже, бодается о прозрачное устье вен на запястье лбом, скулой с глиттерной слезой, уголком рта задевает, как режет. — Или глаза? — голая ладонь ложится маской, её хватает и на часть лба, и брови, и до вздёрнутого носика в хлопьях сладкой паприки, кою пересчитать бы, да дал бы время этот сукин. — Чтоб не высматривал ими опасности хотя бы немного.
Ещё полшага, и ладонь не протиснется между. Самое то — ребер створки открывать и дать воде в себя влиться, всего наполнить. Освобождает свободной рукой пуговицы из петель, дёргает полы пальто в стороны, споро лезет обратно на поясницу и теперь уже комкует все шмотки сразу, бархату перчатки обязательно к крестцу надо прирасти, надавить на себя, чтобы прижаться вплотную, как тогда, под неоном и вспышками. Голой коже к голой коже с каким-то совершенно условным барьером из шерсти и хлопка. А Фариду горячо и остро, больно и холодно вдоль затылка и позвоночника, тесно и обжигающе от солнечного сплетения до паха.
И смотреть в глаза эти блядские не хочется больше до крика. Он целует их через собственную ладонь в сдавливаемом где-то под горлом вое зверином, жмурится, носом бодает, лицом трётся. Его так кроет рядом с этим заносчивым уебком, ему так с него крышу сносит, а он сучится, не даёт ни шанса представиться, поговорить хотя бы, только требует и требует, и башку бы ему оторвать, но не_мо_жет. Ничего он не может с собой сделать.
Лев, сука, животное, что так легко поддаётся дрессировке.

Выдыхает между пальцев, ведёт руку ниже, мнёт, накрывает, оглаживает этот самый гадский пухлый рот, от которого ни единого слова вменяемого не получил. Смотрит на мягкий, такой послушный и влажный пластилин губ, как они гнутся под давлением, как упруго пружинят, как обжигают. И шепчет в них.
Так же тихо, так же медленно.
Почти просит даже, что ли.

— Или порвать губы эти потрясающие, что гордость как перманент носят и не могут сложиться в «Фарид, почему я всё время о тебе думаю?». — И чей это вопрос на самом деле? — И просьбу, — не моргает, не дышит, только в горле рокочет едва слышно от едва сдерживаемого урагана эмоций, что разнесёт похлеще причины переезда в Салем. — Или приказа, — улыбается коротко.— Я же послушаюсь тебя, мой истинный.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (11-01-2026 10:40:51)

[mask][icon]https://i.postimg.cc/htmbs9Ff/6be15443-188b-4188eeeeeeeeeeeeebd5a-8bd5c18557ad.png[/icon][/mask]— ты прекрасен.
— ты пьян.
— да, я пьян. но утром я буду трезв, а ты по-прежнему будешь прекрасен.

Все не так должно быть, он этот танец лет с четырнадцати знает, естественным способом изучил. Фарид знает, что об него взгляды спотыкаются и мужские и женские и всех, кто еще сам не понял, кем хочет стать когда вырастет. на него смотрят, им любуются, его приглашают и он смотрит в ответ. Если хочет тоже - идет сам. Без ломаний, кривляний, суеты и комплексов: флирует, улыбается, придумывает место и время, сам запасается фольгированными квадратами и хорошим настроением на приятный вечер. После - возвращается к себе и засыпает в одиночестве без каких-либо моральных терзаний и мыслей. Обязательств. Его фолловеры зовут его Шехерезадой, но за этим прозвищем и макияжем кристально простая, понятная мужская природа. Без сложностей и почти черно-белая. Да-да. Нет-нет. Активное согласие. Без перезвонов, ожидания оных и, обязательно, обещания оных.

Все не так должно быть. Ленни не должен напиваться, чтобы хотеть сократить дистанцию. Не должен жаться от него по всем углам, будто Фарид всю его семью вырезал и грозился, что он следующий. Ленни не должен на каждом третьем вдохе кичиться отношениями, блядками, своей независимостью и сволочизмом, а оставлять на губах след от фальшивки и раз за разом сам напрашиваться на оригинал. Ленни ему ничего не должен и Фарид это принимает полностью. Фарид, кстати, Ленни тоже ничего не должен, но тот почему-то считает наоборот. И это тоже ему прощается. Все прощается: и перегар, и булькающий яд слов, и двадцать пятниц в час, и капризы, и скандалы, и все что угодно, только пусть успокоится наконец-то этот тонкий, очень нервный, пугливый до остекленения взгляда и одеревенения в теле, явно переломанный в каждой своей птичьей косточке человек. Неужели тебя совсем не берегут сейчас? Сколько тебя били, расскажи? Сколько обижали? Обманывали? Ты потому и дерешься авансом, чтобы точно готовым быть к защите, но теперь-то иначе все. Теперь у тебя лев есть. Защитник. Как же не понимаешь ты, замерший на обледеневших проводах птенец, что не надо.
А успокаивается он только, когда рядом с Фаридом. Когда вот так жмется, близко, что дышать тяжело и приходится по очереди, а то ребра о ребра давятся до трещин, а сквозь них прорастают цветы. И это становится важностью, тем самым обязательством - чтобы Ленни Сент-Клер был спокоен. Лучше и вовсе счастлив, но для начала, хотя бы просто спокоен. Фарид тоже спокоен, когда Ленни рядом. И, наверное, даже... счастлив.

И если нет никакого шанса быть вместе, то для чего Бог создал нас?

Все не так должно быть, но будет, как скажет этот маленький злой человек с дрожащими хрустальными запястьями. Обязательно скажет, сам, не в командовании дело, а в ответственности перед партнером, Фаридом, самим собой в первую очередь. Потому что здесь, в этом моменте не может быть реальности, чтобы дежурно распрощаться и пойти к себе в одиночестве досыпать. Здесь непременно оплести, к себе прижать, руками обвить и всю ночь вдыхать аромат волнистых локонов, чтобы утром узнать непременно, как они могут вздыбиться и помяться.

Но Ленни Сент-Клер никого не слушается и Фарида особенно. Даже на счет того, что ему совсем не идет разговаривать.  Роз подается родным пальцам, дает голову свою в них вложить, как тяжелую чашку обеими ладонями обхватить, прикрывает глаза и слушает. Слушает, оплетая освободившейся рукой за плечи, слушает, с каждой фразой прижимая к себе его крепче. Я хочу, да, командуй. Что хочешь делай, только будь тут, близко, держи и держись, не уходи от меня. Дай смотреть на тебя - веснушки считать. Их так много, они на переносице, скулах, лбу, даже чуть на подбородке. Мне много времени понадобится. Дай смотреть на тебя, дай за руки держать. Ладонь на ладонь укладывать, рассматривать разницу в длине пальцев, гладить их, сжимать. Дай обнимать тебя, дышать, молчать, в тишине и темноте. Наверное с тобой и в темноте будет не пугающе. Будет тоже спокойно. Тихо. Правильно так.
Морщится на очередную занозу в мягкое, сжимает пальцы на грубой шерсти пальто, хмурится. И совсем не готов, что  это открытое, мягкое и распахнутое окажется подушечкой для швейных игл и как глубоко их можно загнать в миг, когда единственный по-настоящему важный вопрос так легко получает ответ чужим-родным шепотом. Фарид окаменевает ми сколько не жмет и не жмется, ему холодно. И вдох одним воздухом вдруг изымается грубо вещьдоком, уликой, и магия рассыпается на сырую влагу от тающего снега. Он мотает головой - елозит лицом по тонкому плечу в молчаливом несогласии, он хмурится, сжимает зубы, он не готов, что крепость оказалась карточным домиком и разваливается вдруг так легко просто из-за того, что его истинный разбирает по нотам его главное сомнение. Может на то он и истинный: Фарид чувствует эмоции Ленни, а Ленни читает мысли Фарида?
Нет. Все не так должно быть. Не так. Не сейчас точно. Не с ними. Не когда пухлый рот целует волосы и впервые шепчет нежно, баюкает, жалеет, но все еще озвучивает внутренним голосом собственные мыли о происходящем. Лев внутри сжимается и прячет голову в лапы, скулит на одной протяжной ноте, как котенок, которому так и не дали попытаться вырасти. Нет, Ленни, он тебя сейчас через плечо перекинет и обратно в зал утащит, опять на ноги поставит и будет обнимать до самого утра, под любой трек, пока все не разойдутся и потом еще на смартфоне включит. Что ж ты, сука такая, не даешь вообще ни единого шанса даже просто познакомиться. Или в драку или трахаться, есть другие языки коммуникации, Фарид расскажет, научит, ты ему рот не зажимай только как он тебе глаза ранее. Ты дай возможность хотя бы одну, чтож ты творишь-то, ну сколько ж можно!
И Ленни вздрагивает голосом и существом своим, опять выпутывается, опять выдирается прочь, отстраняется снова, с каждым таким шагом вперед и двумя назад отрывая куски и с каждым разом все больше. Фарид почти скрипит зубами, едва может, как сам весь выломанный и бесконечно уставший убирает хрустящие в нервном спазме руки, сливается цветом лица со свежевыбеленными после ремонта стенами. И головой мотает коротко, чтобы сипло как-то сказать.

— Нет. Одним из - нет, — одним из любовников, одним из фамильяров. Это он знает и видит четко. И иначе его бы не волновал именно этот аспект. Разве связь может перестроить все сознание, установки и принципы за одно только касание? В черепе разорвалась граната и уцелела, кажется, только эта мысль, остальное все в пепел. Ленни виднее, он же умник, учится хорошо, разбирается, живет этим всем. Своей мечтой об идеальном фамильяре, а получившим подделку с алика.
Фарид смотрит на снова требующий рот. Приказывающий. Опять притянувший и снова гонящий прочь. Озвучивший желание, что еще несколько минут назад было совсем другим и касалось обоих, а теперь только режется. Режется, как трещины на собственных губах, исторгающих усталый выдох.

— Твой фамильяр то не такой, как в твоих мечтах, то слишком далеко, то слишком близко. То ты его пиздишь, то трогаешь, то целуешь, то гонишь. Теперь вот спасаешь. Опять все решил за обоих, но Ленни, а где здесь я? Не надоело  разочаровываться, что живой человек - не функция? Назови хотя бы мою фамилию.

Он знает, что в ответ будет тишина. Он ее слушает. Смотрит. Не на губы, не на веснушки, не на пятно от смазанного сердечка и даже не на мягкие, рассыпчатые локоны, которые так приятно перебирать ладонью. Только в центр золотистых ободков. Различает наконец-то полупрозрачную окаемку и понимает, что он в линзах. Очкарик всего с одной оправой, да боже. Такой серьезный, кусачий и грозный, а на деле совсем еще птенец.
Даже криво усмехается. Выходит не очень красиво.

— Ну да. Как я и думал. Знаешь, а мне ведь тоже страшно. Но не настолько.

Но больно невыносимо и больше терпеть он не может. Запахивается в шубу, отворачивается и поднимается на этаж. Находит свою новую комнату, толкает дверь в темноту, тут же щелкает выключателем, входит, запирает за собой. Выдыхает, что соседи на танцах, не раздеваясь, не разуваясь прямо как был садится на свою постель, включает гирлянду. Смотрит перед собой неизвестно сколько, пока не цепляется взглядом на лежащую на боку лавандовую свечу в стекле. Тянет руку, берет в пальцы, рассматривает. Молча швыряет в стену, наполняя комнату осколками, звоном и надсадным гудением струн гитары Кирана. Машинально лезет рукой в ящик прикроватной, выуживает два круглых стекла в тонкой оправе и крутит перед собой. Трещина эта. И как умудрился, он же их перехватил тогда. Как смог разбить то, что поймал, спрятал, берег и лелеял.
Как умудрился разбить-то?

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (12-01-2026 01:59:15)

[mask][icon]https://i.postimg.cc/htmbs9Ff/6be15443-188b-4188eeeeeeeeeeeeebd5a-8bd5c18557ad.png[/icon][/mask]

Тупой ступор. Мыслей так много, что и нет вовсе будто. Звон только фоном, будто дверью хлопнули прямо над ухом или уже давно из аэропорта вышел, а уши все еще заложило. Еще и перчатку одну проебал где-то со всеми этими тасканиями. Смотрит на вторую. Вишневая, мягкая, красивая, но к лицу нельзя подносить - пахнет. Весь пропах им насквозь, самого себя не чувствует, только его. Если связь так и работает, то это дурка в один конец. Летом думал, что дурка это медиацентры поджигать в полубреду. Сейчас уже ни о чем не думает. Не может.
Еще очки эти в голой ладони. Стекла запотели от контакта с кожей и на них можно пальцем рисовать.

Дергается весь как от выстрела, вскакивает на ноги и аж задыхается от передаливания резкого под ребрами - там мяса кусок в прединсульте зашлось и в судорогах бьется, как малолетки под спидами на Бернинг Мэне. И двинуться не может, все смотрит, краснеет. От человеческого стыда за другого, за крики и скандал, что могут лишние наблюдать, от злости, по венам кипятком ошпарившей заиндевевшие в нервном спазме мышцы.
И совсем немного - от радости.

Вдыхает и выдыхает, еще раз вдыхает и выдыхает. Вспоминает суть концепций ислама и христианства, прикидывает, учение какой из первых книг ему сейчас ближе и вздрагивает весь снова. Через силу отвергает постулаты "Мейн кампфа", хотя ну очень хочется. Не помнит, как пересекает комнату, как чуть не пнул несчастную гитару ни в чем не повинного Кирана, как щелкает замок и чуть с петель не срывает нахуй дверь на себя, выбрасывает руку и хватается за плечо, соскальзывает с него на грудь и тянет хватом за вопящие нитки этой ебучей жилеточки, чтобы как истеричного котенка втащить внутрь, спрятать его, ебанутого, от мира условно адекватного человечества.
Его это личная проблема теперь. Стоит, бледная, трясется аж в своих претензиях карикатурных, бесит так, что Фариду огнем хариджитским белки глаз заливает. Его аж потряхивает, он скалиться не может, только дышит загнанно, будто весь кампус прошлой академии оббежал на рекорд, а сам аж говорить не может - передавило от белой ненависти.
Вот так террористами и становятся - вяло думает фоном.
Кто в этой комнате террорист еще - снова думает.
С ними переговоров не ведут, кстати, наверное поэтому и не выходит нихуя в диалоге.

— Уйди, блять, Аллахом тебя заклинаю, сука, уйди, — шипит почти, неразборчиво, вызвенивая все имеющиеся шипящие "зэ" и прорыкивая каждую английскую мягкую "ар". Давит всем собой, в дверь толкает и ладонями по ней же долбит над плечами чужими с грохотом, чтоб только не нагрешить и не свернуть шею эту тонкую в пятнах красных. Весь Ленни - белый в пятнах красных и совсем уже не бухой, смотрите-ка, выветрилось от внутренних заебов? Фарид не видит, но чувствует, как зрачки вытягиваются в светлеющих глазах, как зубы на клыках зудят, как ногти удлиняются и в дерево мягкое упираются со скрипом, как челюсть вся неотвратимо ходуном ходит в стремлении форму сменить.

— Иди сосись со своими ебырями, с кем угодно. Им мозги еби, их отшивай, что тебе от меня-то еще надо, — шипит уже почти неразборчиво не разжимая челюстей, а они сами распахиваются, не могут сдержать клокочащего, кипящего, выебанного и высушенного где-то внутри глубоко. Концентрированное отчаяние и злоба, в которой до несправедливо обидного нет никакой предметности. Нет агрессии. Нет даже сиюминутного порыва хоть какой-то вред причинить. Все это львиное, животное, оно все бесится и клокочет, затапливает и кричать вот-вот будет, но не на дрессировщика своего, а ему, для него, оно орет и просит услышать, просит утешить. И оно никогда - как кандалы, намордник, клетка - никогда не навредит. Будто зверь на помощь пришел человеку, чтобы защитить от него же. Будто Фарид сам и правда мог сделать что-то этому выматывающему, истеричному, непостоянному и такому необходимому перед ним. С такими же - ирония - золотыми, как у его льва глазами.

И тогда его сгибает сначала вниз, набирает в грудь воздуха до отека легких, а после упругой тетивой разгибает обратно в разорвавшем рот рыке нечеловеческом, в коем опять все смешалось: свое, чужое, необъятное, отчаянное и горькое. Оглушительное.
И умоляющее.

[mask][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/82/f2/87/t515176.png[/icon][/mask]

А Ленни - не слушается. Не поддается ни просьбам, ни приказам, ни ору, ничему. Двухмерный почти, мелкий, прозрачный, тронь такого и перешибешь по случайности, а гаркает командно своим низким, глубоким голосом, который слушать бы, но не вслушиваться в то, что он говорит. Ему не идет разговаривать, но за голосом можно отправиться в сердце океана, где непременно клыкастые русалки сначала утопят, а после обглодают тебя до костей.
Ленни отказывается сотрудничать. Договариваться, идти в диалог, хотя бы на бартер. Хотя бы просто услышать. Он только требует больше и больше, взамен какие-то урывки издевательские, подачки и постоянно обвиняет, жалит, кусает, выискивает, куда больнее может воткнуть острие своего крестика в ухе и провернуть мстительно. И добивает лопатой, что даже смотреть на него и о веснушках думать это все фейк и вынужденность, а не первое в жизни что-то большее. Так нельзя. Не слышать, не видеть, унижать, не давать шанса, а только топать ногами, играться и требовать, требовать, требовать, требовать.
Такой он твой долбанный язык любви?
И не уходит. И не боится, кажется, почти, и рявкает, как кота гоняет за подранный диван, пусть тот кот человеком его перешибить может запросто, а уж зверем и вовсе только наступи - до пятна. Такого судьба ему приготовила? Сука, до чего ж сука, он же его доведет своими истериками, он же его за год загоняет в могилу, куда потом сам влезет, сядет сверху и начнет ныть, что Фарид сам виноват еще и покинул его, уебок. И маленький злющий, как рой ос, человек орет в ответ, бесстрашно орет на уже меняющего конструкцию черепа монстра, словно миллиард раз уже так делал и знает, что такую - их общую - ярость погасить можно демонстрацией кто_тут_главный и у кого в руке кнут.
Но использовать пряник.
Амил захлебывается воздухом в разбухающих легких. Давится им расширяющимися ноздрями на становящемся плоским носу, щурится от давления накатывающих надбровных дуг и рвущихся наискось уголков глаз. Во рту тесно от  клацающих друг о друга зубов, там для речи места нет, он пытается выговорить "нельзя, я опасен", а получается что-то рычащее и со слогами, похожими только на "плохо". Он же огромный, слепой, глухой, неповоротливый, он себя в этой твари дебилом за рулем танка чувствует, он задавить может и не контролирует это все. Потому и мотает косматой головой, сам уже отдаляется, а ему не дают. Ловят и держат. Смотрят.
Утешают. Успокаивают. заземляют и фиксируют в ласке и уговоре. Заговоре. Он же колдун, он по-любому заклинание какое-то складывает. Глубокий голос поднимающейся штормовой волны в ночном океане вяжет слова и смыслы, продевает в оберег этот бусины, перья, цветные стеклышки, нитками-пальцами оплетает трещащую челюсть, не дает мотать головой и давить себя, давиться, пытаться проглотить превращение вместе со всеми эмоциями, плотину которых сам Ленни и проломил.
Сам и заделывается, получается? Самостоятельный какой.
И не боится же, тянется снова, обхватывает, вешая на шею тяжелую стальную цепь, кою теперь не снять, не разорвать.  Невыносимо давит и обрекает. Амила опять никто не спрашивал нужно ли ему это и обреченность перехватывает раширяющееся горло ошейником. Амил рокочет, жмурится, скрипит клыками и тянет не то вой, не то стенание, будто горюет, что никогда уже говорить не сможет, да и не о том на самом деле. Скрипят сползающие по двери когти, высекая витые тонкие пружинки стружки, время замирает и остается только голос. Тепло. Запах. Родное и навстречу бьющееся. Убедительное.

Гладь. Проси. Утешай.
Направляй.
Вот так вот делай.
Будь.
Ну будь.
Ну не гони, не оскорбляй, не рви душу, будь уже а, так нужно, чтобы ты был.

Вернись ко мне человеком, - велит и молит голос.
Вернись ко мне - как обещание ждать и чего-то еще.

Желтое сцепляется с желтым как звенья этой самой цепи. Амил якорится в этом взгляде, как может кивает и отступает. С трудом от трансформации уже кривящегося позвоночника выпутываясь из шубы, срывая с плеч фуксийную шкуру, чтобы облачиться в золотистую. Ботинки и остальное сдернуть уже не успевает, мешают когти, мешает изменение в суставах, мешает сгибание пополам и рычание бешеное. Волосы выцветают из алого в бурый и золотой, падают гривой тяжелой вдоль раздувающейся головы, плеч и живота, покрывается кожа густой и жесткой, выжженной под полуденным зноем шерстью. Пол надсадно скрипит под увеличивающейся массой, Амил падает ну руки, выгибается, гнется, чтобы наконец-то выстроиться в четырехлапую тушу массивную с рассекающим воздух длинным хвостом и огромной мордой, на которой нет никаких признаков добродушия. Ничего нет, кроме сурового величия и древней серьезности вида, которого почти не осталось на планете.
Лев едва помещается в просторной комнате. Дышит громко, тяжело, держит себя на огромных лапах точно врос в пол, медленно качает хвостом с темной кистью, головой неторопливо двигает. Осматривает себя как может, клокочет где-то внутри приоткрытой пасти, будто дракон, а не большая кошка. Поднимает голову громадную, рассматривает стены знакомые, мебель, игрушечной ставшую, после находит тонкую фигуру вдоль двери раскатанную и фокусируется снова желтым в желтое.
Фыркает. Встряхивает косматого головой исполинской. Ставит лапу вперед и подается, тянется к человеку широким носом, прижимается им к животу. Толкается. Несильно, но ощутимо, втягивает воздух шумно. Еще и ниже, и выше, дергает башкой и мотает ей после, как все кошки мира любой комплекции, звонко шлепая ушами, а потом смотрит снова. Человек рядом с ним совсем крошка, оседлать может и поскакать как на лошади или разлечься поверх, как на раскаленном дышащем диване с мягчайшей лоснящейся шерстяной подушкой. Белой ладони касается теплый мокрый язык, мочит всю сразу за один жест, после поддевает носом в намекающем - гладь. И подставляется, терпеливо ждет, пока натрогают, наиграются, смыкает периодически раскосые большие глаза, не переставая следить ими за каждым движением своего укротителя. Хвост шелестящей метлой бьется о край трюмо и дверце шкафа Джека, задевает несчастную и неоднократно сегодня получившую гитару. Звук не нравится, заставляет рычать продолжительно и недовольно, лев смотрит на инструмент будто взвешивая, а стоит ли ему быть раздавленным. Решает, что так и быть, жизнь дарует, затем снова оборачивается весь к колдуну и долго смотрит в лицо. Царь зверей на Царя людей. А когда все же приходит в движение, то расставляет лапы шире и медленно опускает огромную голову в весьма ладном, даже изящном жесте, в коем так легко угадывается поклон.

Обратное превращение быстрее гораздо, здесь Амил уже не сопротивляется и не душит себя, он уже спокоен полностью и сердце больше не передавлено тисками до вздувшихся вен. Ощущения новые кружат голову до вертолетов, он находит себя уже почти полностью собой и глубоко размеренно дышит, отмечая, что видит каждую микротрещину в полу, каждую пылинку в тусклом теплом свете гирлянды, каждый микроволосок. Помнит каждую пору на лице Ленни, каждую бровинку, формы пятнышек на переносице рассмотрел и посчитал как хотелось давно. Он слышал, с какой скоростью трепетало сердце в груди ведьмака, как плескалась кровь в его венах, как в конце коридора кто-то перешептывался за дверью, а этажом ниже некто напевал в душевой. И он чувствовал каждую клетку своего звериного тела, каждый жест, каждое сокращение мышц и натяжение связок. Ничего общего с тем извращением, в которое превращались все попытки обратиться на тренировках со своим хуеплетом.
А вот от самого хуеплета остался только пепел намека воспоминаний. Их больше ничего не связывает.

Фарид моргает, мотает головой медленно, будто пытается физически надуть зрачки из линии в круги, осознает себя в раболепно-рыцарской позе, где на одно голое колено перед прекрасной дамой и тут посмеяться бы да что-то не смешно совсем. Задирает лицо, смотрит. Снизу вверх смотрит через спутанные волосы, налипшие на влажный лоб, шею и плечи, смотрит и не моргает, пока радужки окончательно не затягивает глубокая арабская ночь над пустыней.
Упирает ладонь в колено, собирается и тяжело поднимается, чуть покачиваясь от дикой усталости и жажды, мельком смотрит вниз и снова на Ленни, пока сгребает ладонью в лицу облепившие нити волос. Не комплексует, не стыдится и не прикрывается, только смотрит и дает смотреть на себя. Босого, нагого, как будто родившегося только и на породившего себя смотрящего.

— Не так я представлял этот момент, —  все еще слишком низко и неповоротливо, каждый слог едва выдавливая изо рта рокочет, а моргать все так же забывает. — Ты специально?

Да ему похуй, на самом деле. В несколько неровных, тяжелых шага Фарид сокращает расстояние и снова ищет опору ладонью в двери. Сгибает руку и меняет на локоть, чтобы устойчивей стоять. Чтобы ближе быть. Чтобы вновь вдохнуть, нырнуть в запах этого безумного маленького существа, что непременно сведет его с ума. А нет, он уже. Но уже не страшно. Уже поздно. Уже не имеет значения. Все не имеет значения, когда снова маской пятерни прячет от себя мутные золотые светила самых красивых на свете глаз. Когда пальцами левой зарывается в волнистые мягкие кудри с полным на то правом, когда черпает их и тянет за них же к себе. Когда наклоняется, соприкасается своим носом с его - и чуть-чуть трется, будто играет или гладит. Когда долгожданно и выстраданно - обоими - целует, неглубоко, лижуще, самому себе удовольствие растягивая от облизывания этих манящих полных губ. Нежных. Нужных. Родных. Знакомится, встречается, воссоединяется, будто и правда помнит что-то из прошлых жизней. Будто так и было всегда: мять его нежные губы, забирать пряно-сладкий выдох и делиться своим. Пальцы сползают с тонкой переносицы и едва касаются фарфоровых светлых черт на лице, гладят трепетно, бережно, собирают дрожь в горсть, придерживают мягко, чтобы никуда не смог отвернуться, когда размыкает своим языком сдавшиеся губы и лезет в рот.
Когда говорит с ним на единственном возможном для них двоих языке. Передает изо рта в рот.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (12-01-2026 19:37:25)