Жизнь редко говорит тебе о том, какие навыки тебе определенно понадобятся в будущем: она бьет тебя ломом прямо в центр головы, разламывая ее как яйцо, и все, что остается, это трясущимися руками разбираться с последствиями и гнаться за уходящим поездом.

Адриан никогда не был силен в спорте. Занятия в школе, игры в футбол, походы и заброшки — все это мелочи, когда неожиданно оказывается, что тебе придется бороться за свою, а может, и за чужую жизнь. Это буквально ничтожность, помноженная на миллиард месяцами употребления веществ.

Когда он смотрит на себя в зеркало, он, очевидно, не хочет видеть там человека, который, по всей видимости, окунулся в прошлое и решил примерить на себя образ времен героинового шика. Запавшие глаза с темными кругами под ними, бледность и худоба. Язвительное «замечательно» в голове. И желание расколоть отражение на множество кусочков.

Он даже не пробовал героин, но состояние его не сильно лучше. Сомнительный повод для гордости.

Повод для разочарования.

В конце концов, пытаясь затереть следы старых ошибок, он не может закрыть на это глаза и просто забыться. Если он не добежит, поезд поволочет его за собой, переламывая косточки: он привязан к нему за шею толстой веревкой, а узлы — не сорвать.

Сегодня пятница. Обдумывая это все во время того, как над аудиторией повисает голос преподавателя, считает ли Адриан спорткомплекс единственной причиной наведаться туда? Наведаться сегодня, сразу после пар?
Он отвлекается. История и общество — это, конечно, увлекательно, но взгляд все равно находит фамильяра, а потом Арье отворачивается, прежде чем Валентайн поймал бы его на наблюдении.
Ответ слишком очевиден.
Настолько, что Елита-Лихтенберг не сомневается, что две следующие пары (а в особенности последняя) не дадут его потрескивающемуся искрами разуму ни капли спокойствия.

Эхо шагов по коридорам. Пульсация мыслей в голове.
Адриан выучивает путь до спорткомплекса как часть необходимости не опоздать на пару, когда до начала занятия остается минут пять. В раздевалке ловко сменяет один комплект одежды на другой и выходит в зал.

Обширное пространство, где каждый занят своим делом. Через окна внутрь просачивается блеклый свет и отдаленный гул дождя. Слышно металлическое движение тренажеров. Какие-то разговоры. Адриан слабо поджимает губы, когда обводит окружение взглядом, поправляет очки и аккуратно стягивает густые волосы за головой в подобие хвоста.
Он чувствует себя здесь чужим. Взять и сбежать бы — нет, не может себе позволить. Хотя трусливый, пискливый голосок в голове и просит попросту уйти: "Не позорься, не лезь не в свое дело". Раздражает.

Елита-Лихтенберг заставляет себя идти. Он не смотрит, куда — право, он и не знает, за неимением опыта. Хочет спрятать куда-то руки, но его излишне стандартный и оттого минималистичный спортивный костюм такого не предполагает. В итоге прячет взгляд.

И на Гленна выходит, пожалуй, больше благодаря чуйке и полуосознанному желанию его найти, нежели из рационального решения.

Снова лязг конструкции, выдох. Адриан натыкается взглядом на Валентайна — после случившегося он осторожен и предпочитает наблюдать со стороны, выжидая момент, — но на этот раз просчитался, и фамильяр замечает его первым. Запоздалое понимание, волна волнения, волосы на загривке встают дыбом — ведьмак сжимает зубы в простой готовности защищаться, если Гленн начнет с нападения.

Но ничего не происходит.

Елита-Лихтенберг даже не успевает фирменно скрестить руки на груди, он бросает на фамильяра чуть недоверчивый взгляд, который после завершения фраз тут же ускользает прочь, стремясь подавить волнение.

Другой бы отшутился. Может, сказал бы, что ищет способа ответить Валентайну таким же фингалом. Или, может, другой бы легко сказал честно. Для Адриана же почему-то правда казалась неловкой. Наверное, потому что на фоне растрепанного, раскрасневшегося Гленна он смотрелся еще более чуждо этому месту. Или потому что опасался, что эту чуждость почувствует фамильяр, красноречиво намекнув ему о том, что оранжерея (или чем там еще может увлекаться Елита-Лихтенберг) находится не в этой части здания.

— Подумал, что нужно что-то с собой делать, — сумел все-таки откликнуться студент, сцепив руки в замок.
— Но не знаю, с чего начать.

Он не стал лгать. Впрочем, и не сумел бы. Посмотрев в глаза Гленну, он снова немного заколебался. После их последнего разговора прошло немало времени, а его результат — не то, что позволяет предположить хорошее продолжение. И все-таки голова Арье слегка склонилась вбок. С какой-то предательской, упрямой надеждой (под стать ее хозяину):
— Слышал, ты часто здесь бываешь. Может, ты мог бы мне помочь?

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (06-01-2026 01:39:02)

"От кого?"
Вопрос очевидный. Настолько, что Арье мог бы даже догадаться и, может, планируй он заранее, то даже смог бы приготовить ответ, но сейчас — нет. Сейчас во взгляде его скользнула единственная выразительная эмоция — растерянность — и тут же погасла, когда ведьмак поспешно отвел взор в сторону.
Он бы хотел назвать имя. Может, он бы даже смог придумать. Или и вправду выудить что-то из памяти. Но память упрямо не давала ему ни имени, ни образа. Зато было кое-что иное — крутящееся на языке: "Только дурак не заметит, где ты пропадаешь по нескольку часов в день". Да только дуракам обычно плевать на то, чем занимается Валентайн.
Гленн вообще, по ощущениям ведьмака, был человеком тихим, обычно достаточно мирным, отчего казалось — удар в глаз был каким-то недоразумением. Адриан, наблюдая за ним со стороны, даже готов был поверить, что ему это все приснилось. Что память подшутила над ним. Давно ли он вообще отличает явь от вымысла?
— Неужели это так важно? — спрашивает Арье и поднимает взгляд, слабо поджав губы.
— Я не запомнил, кто это был, — Елита-Лихтенберг даже не знает, лжет он или говорит правду. Это раздражает его. Возможно, если он достанет свою записную книжку, то сможет найти заметку... Но книжка, очевидно, осталась в сумке для документов, где лежали все тетради и все необходимое — в общем-то, в комнате, куда Адриан заглянул, прежде чем отправиться в спорткомплекс.

Записная книга не могла спасти его сейчас. Да и в любой другой ситуации — тоже. Не станет же Арье прямо перед фамильяром листать странички, искать нужную, а потом тыкать пальцем и по-детски указывать: "Вот, погляди, я записал".

Адриан чуть ежится, ощущая волну напряжения. Ему кажется, что после такого ответа Гленн предпочтет собрать свои вещи и убраться подальше. Но, на удивление ведьмака, он остается, кажется, колеблется, но отвечает согласием.
— Хорошо, я буду ждать.
Арье сдержанно кивает, хотя внутри у него все сводит от волн беспокойства. Какая-то часть его не может поверить, что Валентайн согласился. Другая требует сбежать, до того как они опозорятся.
Поляк сжимает зубы и выдыхает, провожая взглядом фамильяра.
Сбежать будет таким же позором, разве нет?
Адриан не может объяснить себе, почему его настолько волнует мнение студента, с которым они общались от силы пару раз. Может, он чересчур много думает обо всей этой мистической связи душ, о том, что их окружает, о будущем. Но разве нет в этом чего-то обесценивающего?
Он прикрывает глаза.
Может, это и хорошо, что Гленн не ищет с ним просто связи. Что связь ему как будто и не нужна. Он не будет смотреть на него, как на марионетку в своих руках и не будет искать способы выжать из него максимум, разве нет?
В бесконечном потоке рефлексии Арье пытается отыскать какие-то плюсы в сложившейся ситуации. Это не так просто, когда в голове что-то сломано и мир слишком часто окрашивается в темные тона. Но он старается.

И отчаянно избегает того, чтобы выйти на собственный след.

Оставаясь на своим месте, он ждет, и немного даже оживляется, когда замечает, что Гленн вышел из подсобки. То, что он что-то взял, становится понятно лишь тогда, когда он подходит ближе, и Адриан чуть клонит голову вбок, пытаясь уловить суть прибора на ремешке.
И, может, Арье слишком уж выразительно показывает свое полное невдупление, а, может, Валентайн слишком хорошо догадывается о маленьком коллапсе в чужой голове, раз решает все разжевать.
От этого даже становится немного неловко. Адриан хочет пошутить, чтобы разрядить атмосферу, но стоит ему только представить, что Гленн взглянет на него, как на идиота, желание тут же отпадает. "Придержи свои дурацкие шуточки при себе... Йен".

Арье берет в руки пульсометр.
— Спасибо, — произносит, мимолетно рассматривая устройство. Черный ремешок и прямоугольный параллелепипед со скругленными краями, в центре которого красуется немигающий экран, окаймленный желтым пластиком. Кажется, совсем уж незамысловато.
Елита-Лихтенберг поднимает взгляд на фамильяра. И потом, кивнув ему в безмолвном "скоро вернусь", направляется в раздевалку.

Что же, ему пришлось немного подумать, чтобы выполнить простое указание и не упустить ничего из головы. Но управился он быстро, а после спрятал устройство под футболкой.

Возвращаясь, он не обнаружил Валентайна на их прошлом месте встрече, однако нашел его, стоящим у окна. Адриан подошел со спины тихо — слишком долго пытался вести себя неприметно, чтобы быстро отвязаться от привычки ступать мягко.
— О чем-то думаешь? — спросил, тем самым обозначая свое присутствие.

Адриан, честно говоря, не ожидает получить ответ больший, чем короткое: "Нет, ничего", — прохладный и достаточно определенный способ показать, что поляк переходит черту. Оттого хмурится, колеблется, когда реакция Валентайна выбивается из просчитанной. Смотрит на Гленна внимательно. И все-таки делает два шага ближе к окну, чтобы выглянуть за его пределы.
Расцвет природы пляшет по горам, уже выев все намеки на прошедшую зиму и раскрасив окружение в зелёное благоухание тонов. Щебет птиц доносится даже сквозь гул металла и отдаленные переговоры.
Совсем скоро наступит лето.
— Вот, смотри, — Адриан не успевает сфокусироваться ни на чем конкретном и бросает взгляд туда, куда указывает ему фамильяр.
Забавно. Если бы Гленн не пояснил, Арье бы ни за что не заметил маленькие пятнышки желтых головок. Он слегка приподнялся на носках и подался немного ближе к оконному стеклу, словно бы пары сантиментов было достаточно, чтобы получше рассмотреть желтые цветочки, вызывающие что-то сродни благоговейного трепета.
— Не знал, что они здесь растут, — где-то посреди рассуждений Валентайна, негромко произнес поляк.
В его родном городе эти цветы украшали местные газоны, кажется, даже с ещё более раннего времени, превращались в настоящий бич для местных садоводов — но будет он сравнивать небольшой городок в континентальной части Европы и предгорье неподалеку от выхода в море? Здесь, очевидно, прохладнее. И даже снег выпадает чаще, чем пару раз в год.
Арье мог бы сказать что-то еще. Что-то глупо-наивное по типу: "Знаешь, я люблю одуванчики". Слушая объяснение Гленна, ощущая, что его подпустили куда-то близко, на некое теплое насиженное местечко, он было пригрелся, как кот, довольный оказанным доверием — но доверие порой жжется, и Адриан слабо поджимает губы, когда после паузы в воздухе повисает:
— Мы так не сможем. Слишком выделяемся.
Неуютно.
Елита-Лихтенберг не находится с ответом и пожимает плечами. Он не любит выделяться, но не может оспорить сказанного. Вероятно, потому что слишком мало знает тех, кто живёт по ту сторону забора. И даже тех, кто живёт по эту.

Тема сменяется быстро. Возможно, пауза слишком затянулась, время на ответ истекло. Адриан вскидывает бровь и задерживает на собеседнике взгляд.
— Вот как, — с долей напускного равнодушия.
Арье хочет залезть в его голову, открыть картотеку памяти и мыслей и изучить все имена. Но чувствует, что, если залезет дальше, то потеряет и то немногое, что у него есть.
"Умеренность, Адриан. Во всем нужна умеренность", — с нотой нетерпеливого раздражения думает ведьмак и прикусывает язык, чтобы не устроить Валентайну допрос с пристрастием.
Он и сам отстраняется от окна, в последний раз посмотрев на желтые головки нераспустившихся одуванчиков.

Дернулся при словах Гленна. От электрического поля, возникшего в воздухе, прибор засбоил. Ненадолго. Взгляд бирюзовых глаз уперся в фамильяра. Ведьмак замер, как вкопанный. Посмотрел на мобильное устройство. Пальцами коснулся ремешка с пульсометром. И ощутил, как похолодели кончики.
Очевидно...
Но Арье совершенно не хотелось оказаться перед фамильяром, будучи подключенным к подобию полиграфа.

— Немного.

Что же, лучший способ солгать — говорить не всю правду. Хотя и вряд ли этот совет работает успешно с прибором, который показывает, как бешено бьется сердце, застрявшее в глотке.

Впрочем, Валентайн принимает ответ. Кажется, принимает. И Арье облегченно кивает, соглашаясь с предложением продолжить еще не начатую тренировку.

Он подходит к зеркалу. Встав перед ним, сосредотачиваясь и стараясь не упустить ни слова, он невольно сравнивает и задумывается о том, насколько же... нелепо смотрится рядом со своим фамильяром. Худощавый, низкорослый и сейчас — внешне вылизанный, он казался каким-то неправильным элементом в атмосфере спортивного зала. Особенно на фоне Гленна.
"Интересно... у меня есть хоть какие-то шансы?" — он не спрашивает вслух, но задерживает на англичанине взгляд, как будто тот сможет прочесть его мысли и дать ответ.
Адриан не чувствует себя обнадеженным от очевидно последовавшей тишины.

Он повторяет движения, стараясь совершать их в ритме, заданном Гленном, разминает шею, руки, в отличие от собеседника — про себя все считает, потому сбивается при продолжении разговора, но пытается не выпустить темп из под контроля.
— Ты, наверное, даже и не знаешь это место, — произнес Адриан, отведя взгляд и допустив слабую усмешку.
Она тут же слетела с губ. На миг внутри похолодело. В мысли пробралась липкое желание отвязаться от воспоминаний и от всего того, что слагала его прошлая жизнь.
— Из небольшого города на Западе Польши. Недалеко от Вроцлава и границы с Германией, — немного размыто ответил ведьмак сквозь желание заткнуться и разбить на осколки сами имена и названия. Но он не смог.
— А ты? Это ведь не американский английский, — сложно было не уловить эту разницу в произношении некоторых слов, этот акцент — но ставить речь учат в разных странах, просто овладевает этим кто-то лучше, а кто-то хуже. Арье вот переломал себе язык, а до сих пор не вытравил старые привычки.

Растянуть мышцы, размять позвонки и суставы, разогнать кровь по сосудам. Разминка не доставляла проблем, Адриан даже с каким-то удовольствием отметил, что может поспевать за темпом Гленна, и предпочитал не думать, что, возможно, это Валентайн подстраивается под него.

Когда они закончили, Арье подобрался к тренажёру.
Как вообще так вышло, что за всю жизнь он так ни разу и не побывал в нормальном зале? Что же, у него были другие приоритеты. Сейчас он и на эллипс смотрел, как на диковинку, слегка хмурился и пытался понять назначение устройства.
Однако, стоило Гленну сделать приглашающий жест, Адриан послушно предпринял попытку взобраться на тренажер. Пальцы его сжались на обшивке поручня. Ведьмак поставил одну ногу на педаль так, что маховик пришел в движение и провернулся вперед. Но, несмотря на легкое замешательство, поляк всё-таки сумел удержать равновесие и встать на эллипс обеими ногами. Загорелось табло. "Как мило", — подумал с долей неудовольствия Арье, когда и на нем заскакали циферки его шагов, калорий и, конечно же, пульса.
Как на зло, в Елита-Лихтенберг просыпался параноик. И никакие рациональные домыслы в виде пользы отслеживания частоты сердцебиения никак не могли успокоить этот навязчивый зуд под кожей.

Осознавая всю неадекватность этих мыслей, Адриан с долей вины принимал объяснения Гленна, наблюдал за тем, как тот заботливо суетится, даже пытается что-то подсказать, а сам отвечает ему: "Хорошо. Стоит попробовать".

Эллипс приходит в движение. Пока Арье не чувствует большого напряжения при каждом своем шаге. Но монотонная деятельность толкает на размышления, отчего, поколебавшись с минуту, видя, что Гленн погрузился в телефон, Адриан всё-таки позволяет беспокоящему его вопросу соскользнуть с языка:
— Почему ты согласился мне помочь? — спросил ведьмак, продолжая "шагать".

Первое название, Гилфорд, не говорит для Адриана прямо-таки ничего, оно устраивает маленький географическо-кретинитический сбой в голове поляка. Но Гленн не дает ведьмаку опозориться раньше времени и вносит пояснение более понятное, отчего едва напрягшиеся мышцы плеч немного расслабляются. То, что "London is the capital of Great Britain", знает каждый школьный. А ещё что-то про принцессу Диану, про британскую королеву (которая, впрочем, умерла, но поляк эти новости успешно проторчал), чай, красные телефонные будки, вежливость и многое-многое стереотипное другое, о чем пишется в учебниках по английскому, создающих ощущение, что с их помощью ты и сам успеешь стать британцем к концу курса.
Елита-Лихтенберг с трудом подавляет собственное любопытство и прикусывает язык. Особенно сильно, когда фамильяр заикается о йоркширском акценте — в голове Арье проносится дурацкое воспоминание о йоркширских терьерах, и лучше Валентайну не знать, каким комментарием это воспоминание сопровождается.

Он расслабился. Может, недостаточно, чтобы прямо-таки нести первую приходящую на ум ерунду, но в той самой мере, чтобы позволить себе попытки привлечь чужое внимание и продолжить разговор.
Вновь проскользнувшее равнодушие заставляет его захотеть вжаться в свою конуру, но он держит путь назад закрытым.
— Вот как... — Адриан отводит взгляд и упирается им в экранчик. Он будто бы пытается проконтролировать пульс взглядом на него, но тот все равно предательски подскакивает после реплики Валентайна.
"Лучше бы и не спрашивал".
Арье жалеет о том, что вообще заикнулся, он, верно, забыл про напускную британскую вежливость.
— Машины тебе нравятся больше, чем люди? — бросил он как-то невзначай, не отводя взгляда от электронной панели.
Хватка на поручнях стала более крепкой, болезненной. В этот миг поляк захотел сломать этот тренажер. Просто так. На зло. Чтобы посмотреть на реакцию Гленна, чтобы сказать: "Знаешь, у тебя не получилось".

И, конечно, он не сделал этого. Отвел взгляд и добавил негромкое: "Просто так показалось".

Он даже не перестал слушаться, он просто слез с эллипса, когда британец сказал ему "хватит", волочащимся следом хвостом пошел за ним, остановился у... "тренажера для жима ног". Склонил голову вбок, наблюдая за тем, как Гленн переключает настройки.
Потом опустился на сиденье, поочерёдно уперся сперва одной, потом второй ногой в раму и сделал толчок.
Пока... было достаточно легко.
Прижимаясь к спинке плотнее, Елита-Лихтенберг мог даже попытаться поймать взгляд Валентайна и даже понадеяться уловить там хотя бы намек на одобрение — жизнь учила его искать даже крупицы: проблеск в глазах, легкое вздрагивание губ, намекающее на улыбку. Но не было ничего.
— Не знаю, что ты думаешь обо мне, Гленн, но... я могу быть лучше, — произнес Адриан слова, в которые и сам хотел бы верить.

Раздавшийся вопрос поставил в тупик, заставив сжать зубы и поежиться. Адриан поймал прохладный взгляд Гленна — такой же серо-голубой, как небо в тот день, когда Арье в последний раз бывал в родной стране. Далекий и беспристрастный, как глаза древнего божества.
Действительно ли Богу есть дело до маленьких человечков, мельтешащих по земле, как кучка едва ли различимых бактерий? Вскрывает ли он каждого, чтобы понять их боль, их мысли, узнать об их небольших и незначительных для вечности взлетах и падениях?
Пожалуй... нет.
Встречаясь с этим взглядом, поляк ощущал себя еще меньше, чем был на самом деле. Он ощущал себя чем-то аморфным и безликим, невидимым — взор проходил через него и упирался в черную обшивку спинки тренажера. Почему-то кажется, что Валентайн смотрит на нее точно так же. И тогда приходит вопрос: "Действительно ли можно быть лучше, чем ничто?" Помноженный на ноль, Адриан сколько ни пытайся умножать числа, результат будет один — ноль есть всегда ноль.
Ноги его вздрагивают и замирают. Всего на пару секунд, пока Елита-Лихтенберг высматривает взгляд фамильяра. В ушах стоит шум, и что-то в голове предательски скрипит несмазанными петлями, насмешливо и противно.
С чего он взял, что сможет хоть что-то переменить?
— ... лучше, чем тот, кого ты пытаешься избегать и кого предпочитаешь не видеть, —  с упрямством Икара выдохнул Адриан, не позволив себе отвести взгляд. Он хотел сбежать, но будто длинными гвоздями приколачивал свои ступни к месту, хотел исчезнуть, но кричал, даже если вокруг него была пустыня.
Внутренне он содрогался, но заставлял себя заклеивать трещины раз за разом — не зря же говорят, что синяя изолента спасает от всех бед?

— Увеличь мощность. Не нужно меня жалеть, — бросил Арье, наконец-таки посмотрев в сторону и слабо сморщившись. "В оранжерее уж точно у тебя такого желания не возникало", — язвительно подумал он вслед и пальцами вцепился по бокам сиденья, ощущая потребность в какой-никакой опоре.
Гленн мог сразу дать ему невыполнимые задания, мог унизить его. И все-таки до этого момента не сделал ничего подобного. Наоборот, будто бы ставил самую низкую планку. Такую, с которой можно либо просто справиться, либо сразу выписаться за профнепригодность. И как бы стоило поблагодарить — но ведьмак слишком не привык к низким планкам. Хотя, наверное, он этого и заслужил. Чего должен ждать Гленн от того, кто сжег все пустые оболочки своего прошлого в мусорном контейнере, а наполнение растерял на улицах провинциального городка?

Горько.

— Я не тот, кого ты хотел. Но я единственное, что у тебя есть. Почему ты не дашь мне даже шанс? — спросил Адриан отстраненно и монотонно, будто бы не обращаясь к Гленну и одновременно — адресуя слова только ему.

С каждым толчком ног он слышит, как приходит в движение механизм, как напрягаются, сжимаются потом растягиваются пружины, тросы, его дыхание вырывается недостаточно ровно — все это слагает фоновый шум, выходящий на первый план, сразу после того как Гленн дает ведьмаку знак замолчать.
Как будто бы знает, что тот его послушается.
Адриан хмурится, уже вгоняя в обивку стриженные ногти — слишком уж безвредно. Совсем не отражает его перекрученное состояние, пока он исподлобья смотрит за тем, как старательно Валентайн что-то отбивает пальцами в своем телефоне. Будто бы подбирая музыкальный ритм. Под этот ритм, Арье клянется, что однажды напишет песню. И в ней обязательно будет заунывная строчка: "W moim życiu nie ma dla ciebie miejsca". Поляк, впрочем, не знает, для чего место в жизни Гленна есть — на ум приходит только что-то иронично-стереотипного по типу tea time и прочего. Но Арье отчего-то уверен, что даже для этой незамысловатой отрыжки творческого порыва он места не найдет и никогда его не услышит.
Может, и к лучшему.
Адриан отводит взгляд, ощущая зудящее под кожей раздражение, приправленное червеобразным извиванием чувства оторванности. Кому вообще Гленн может писать в это время? Тому самому парню, которого он хотел позвать на кофе?
Арье морщится. С силой толкает механизм так, что раздается лязг. Отчего-то сейчас такая догадка — очередной всполох.

Валентайна, впрочем, это не волнует. На требование увеличить мощность он не отрывается от телефона, но подает голос. А потом все-таки решает смерить  Адриана взглядом, от которого хочется превратиться в блоху-микроба-атом, лишь бы не слышать выговор, который прозвучит дальше — впрочем, поляк упрямо смотрит ему в глаза, будто бы пытается заявить о том, что он все-таки здесь есть.
Конечно. Заявил. "Теперь он считает тебя идиотом. Поздравляю, Адриан".
Если бы спинка была недостаточно мягкой, Арье бы точно ударился о нее затылком, но сейчас лишь с неудовольствием посмотрел на Гленна и промолчал. Сказать ему было что. Он просто не хотел услышать ответ, который заставил бы его ещё более разочароваться и разбить не только розовые очки, но и лицо о бетонную стену жестокой реальности.

Елита-Лихтенберг не питал иллюзий на счет того, что не услышит ничего приятного. По типу, "я просто не хочу, чтобы ты перепачкал тренажеры своей рвотой".
Придурок...
Адриан с трудом подавил вздох, прежде чем завести шарманку внутреннего разговора.
"А чего ты ждал? Что твоей родственной душой окажется кто-то более открытый и добрый? Ты когда в последний раз в зеркало смотрелся?"

И да, он определенно не заслужил другую родственную душу.

По крайней мере, он убедился в этом, когда пересекся с Гленном взглядом после последующих слов. И когда закатил глаза, многозначительно фыркнув, язвя негромкое:
— Спасибо за одолжение.

Они были настолько же похожи, насколько отличались, и, верно, будь на равных и в остальном, то могли бы даже вечность пытаться перегрызть друг другу глотки. И сколько бы раз Адриан не испытывал несправедливость отношения фамильяра, столько же... он ощущал в этом что-то по-дурному правильное и закономерное, как будто бы попросту высеченное на тропах его судьбы за все прошлые ошибки и согрешения.

Он встал. Ноги неприятно подрагивали, несмотря на невысокую нагрузку. Арье попытался их напрячь, чтобы унять реакцию, но это было бессмысленно. Как бессмысленно было бы делать вид, что волосы его не растрепались, а на лбу не выступили капельки пота — но Адриан все равно готов был до последнего настаивать на том, что нисколько не устал.

Он подошел к грифу. И слабо склонил голову набок, наблюдая за тем, как Гленн перевешивает его ниже.
"Один раз".
Слова прозвучали как повод для того, чтобы выйти в окно. Адриан поджал губы и неуверенно кивнул.

Он искренне старался внимательно слушать. Но для этого ему лучше бы было и не смотреть. Или смотреть не так пристально, как его потянуло — тогда бы, может, он не задержал взгляд на том, как проступили сквозь влажную от пота футболку мышцы спины фамильяра, а когда он поднялся — мышцы груди.
"Она же мокрая. Ты не хочешь ее снять?"
Адриан смешался и больно укусил язык раньше, чем предложение сорвалось с его губ. Но смущение уже заставило его задержать дыхание и отвести взгляд в сторону, сжимая пальцы в замке.
Смущение тут же сменилось стыдом.
Стыд отвращением к себе.

И ведь он не скажет себе, что сейчас он просто подросток и имеет на то право — нет, устроит полный прокат и будет ещё долго припоминать.

А Валентайн, как ни в чем ни бывало, просто отходит и снова утыкается в телефон.

Может, и хорошо?

Адриан заставляет себя молчать, чтобы не сболтнуть лишнего, украдкой снова задерживает взгляд на футболке Валентайна, убеждает себя — нет, ему это не нужно. И подходит к грифу.

Это все кажется ему глупым.

— Ты давно тренируешься? — Адриан сжимает металлический сткржень в пальцах, отступая на расстояние вытянутых рук. На этот раз они квиты — Гленн уткнулся телефон, а Арье в тренажер. Он переводит дыхание. Сгибает локти — дышит неровно, тело предательски дрожит от нагрузки, руки скользят. Но ему удается выпрямиться.
Далеко неидеально.
Но он повторит это столько, сколько потребуется (точнее, ближе к десятому просто соскользнет — но до десяти было еще далеко).
— Ты очень хорошо выглядишь. Тебе говорили? — пытаясь унять дрожь в голосе, выпалил Арье, тут же укоряя себя за эти слова. Намеренно бы выпустил гриф и ударился о металл зубами — благо, в этот момент не нагибался.

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (22-01-2026 09:02:37)

Адриан не делает ни шага назад, ни шага вперед. В глубине сознания он и не против превратить упражнение в самоистязание, заставить мышцы ныть от боли, а себя выжимать последние капли выносливости. Но его руки начинают дрожать уже после пятого раза.
Спазм в мышцах, особенно ощутимый на подъеме.
Досада.
Он недостаточно силен, чтобы пытаться что-то доказать мистеру "я-лучше-посмотрю-в-экран". Недостаточно умен, чтобы обмануть и выдать ложные результаты.
По лбу стекает капля пота, скользит по краю лица, зависает на подбородке и падает вниз. Адриан говорит, при этом глотает воздух. Пожалуй, несмотря на все эти "недо" он слишком упрям, чтобы сделать шаг к грифу, отступить, принять чужие правила игры, хотя божится, что играет только по ним, а сам — спорит даже с возможностями своего организма. Кажется, даже если вырвать зубы, он продолжит лаять. И, если перерезать глотку, он вырвет у смерти право для последних слов.

Двенадцать лет.
Адриан закрывает глаза и рисует картинки, пытаясь игнорировать, насколько упрямо руки хотят соскользнуть с этого чертового грифа, скользкого от пота и нагретого от чужого тепла.
Он представляет мальчика со слишком умными глазами, который пытается повторять движения за своим самоназванным тренером. Сперва неуспешно, с какой-то подростковой нескладностью. У него растрепанные светлые волосы. И он улыбается, только когда о чем-то задумывается.
"Каким ребенком ты был, Гленн?" — задаваясь этим вопросом, Адриан приоткрывает глаза.

Из рта рвется глухой выдох от тяжести. Пот падает на очки, и сами они угрожают слетать, если поляк продолжит наклонять голову вниз.

Мир покрывается размытыми пятнами, и желание рассмотреть лицо фамильяра, чтобы найти в нем отголоски того маленького мальчика, которого Арье не успел узнать, отходит на второй план. Возможно, такие вопросы просто должны оставаться закрытыми до поры до времени, и искать ответы на них в первых же главах — дело проигрышное. Так и Адриан бы вряд ли хотел рассказать Гленну о своем прошлом. О том, кем он был, с кем жил, какие у него были устремления и сколько собственных детских мечт он разрушил, прежде чем решил бросить альбом с фотокарточками прошлого в огонь.

Если бы они встретились раньше, многое бы было иначе?
Ведьмак быстро вычеркивает этот вопрос из своих мыслей. Пожалуй, он предпочел бы, чтобы они встретились позже. Тогда, когда он сумел бы вытравить из головы всю подростковую спесь и озабоченность, с которой теперь с лица  Гленна соскальзывал ниже, и оттого ощущал вину.

Лучше думать о маленьком мальчике. У маленьких мальчиков ты не будешь пытаться спрашивать, что у них в штанах и потом ненавидеть себя за то, что вообще хотел это спросить. Впрочем... многим ли Адриан лучше сейчас?

О Дева Мария...

— Ты тоже будешь выглядеть хорошо, если не забросишь.
Он ощущает, как горло сдавливает от смущения после этих слов, и кусает кончик своего языка от чувства отвращения.
— Ты правда так думаешь? — усмехается Адриан слабо, почти неловко, так и не взглянув на Валентайна.

Нужно сосредоточиться на тренировках, но его мысли — предательство того, во что он вынужден был верить.

— И ты будешь готов тренировать меня?

— Хватит. Идём дальше.
Адриан жмурится и на выдохе отпускает гриф, ощущая, как по мышцам проносится волна облегчения, а потом руки наливаются тяжестью. На ладонях остаются покраснения, которые когда-то при большей нагрузке могут стать и мозолями. В ушах стоит гул, а дыхание не спешит восстанавливаться, так что поляк может быть уверен — стоило бы помалкивать.
По звуку удаляющихся шагов Арье знает, что Гленн уходит. Ведьмак достает из кармана спортивных штанов платок, вытирает им очки и лицо, а потом спешит нагнать, как будто, если отпустит, то рискнет упустить нечто важное.

Но Валентайн молчит. И нет оснований полагать, что тех нескольких секунд их разрыва было достаточно, чтобы он обронил что-то еще.

Следующий тренажер выглядит смутно знакомым. Адриан даже склоняет голову набок, чтобы присмотреться внимательнее. Кажется, это один из тех тренажеров, которые любят показывать в сериалах, порно и на рекламных баннерах: он всегда выглядит эффектно, особенно, когда мышцы спины напрягаются вместе с опусканием рук вниз — Арье бросает взгляд на Гленна и на то, как он пару раз повторяет это движение. Видит, с какой легкостью рукоять поддается ему. И как мокрая футболка все-таки скрадывает эффект, когда фамильяр слегка отклоняется назад.
Сожаление и благодарность в одном флаконе.
Ведьмак принимает приглашение сесть и с долей тоски наблюдает за тем, как Валентайн переставляет груз на еще меньший. Но тонкие худощавые руки еще ноют после прошлого. Они напоминают Адриану о том, что ему стоит повременить, прежде чем он сможет взять что-то большее.
— Пять лет. О чем ты думаешь, когда занимаешься? — спросил поляк, кладя руки на рукоять, на этот раз обитую поролоном и неопреновым покрытием.
За пять лет можно перепродумать миллиарды мыслей.
Он сжимает рукоять в пальцах и пробует повторить движение Гленна. Также слегка отгибается назад, сводит лопатки. Проще, чем он представлял. Сложнее, чем могло бы быть. Если бы Валентайн поставил выше, это упражнение могло бы заставить Арье издать кряхтение умирающего деда, но сейчас он даже находил время болтать. Будто пытаясь отвлечь фамильяра от телефона.
— Знаешь... Ты выглядишь печальным, — поколебавшись, добавляет Адриан. "Слишком личное. Опасно", — говорит голос в голове, но Арье его не слушает.
— И как будто бы постоянно не здесь. Настолько, что я начинаю жалеть, что не обладаю телекинезом, — он слабо улыбается, придавая последним словам оттенок шутки, и отводит взгляд в сторону. Может, он и не хотел бы в действительности знать, что творится в голове у Гленна. Что он найдет там? Как скоро пожалеет об этом? Может, он хотел бы увидеть там картину, которую сам же и придумывал, найти подтверждения своим догадкам и домыслам?
В любом случае, для этого ему нужен бы был доступ к чужим мыслям. Ключ, которого у него не было.

Ешь больше. Больше тренируйся. В этом залог здоровой физической формы. А дальше — может быть удастся забыть о том, как торчали ребра, как скрипели зубы, запах аммиака и всего того, что лучше бы навсегда вычеркнуть из своей жизни.
Адриан не возражает. Только слабо кивает, пытаясь поверить. И это чем-то напоминает ему рекламу. Телевизионный шум, проникающий в одно ухо и выскальзывающий через другое, оставляя лишь какой-то липкий осадок, который становится горше, когда начинается следующая заставка, а в ней что-то, что заставляет картину внешнего мира заскрипеть от столкновения с реальностью.

Он смотрит на Гленна внимательно.
Почему только он не может последовать примеру и не думать? Почему эти мысли все время воют и рычат в его голове, бросаются друг на друга, раздирают в клочья, потом из останков собираются обратно?
Прикрывает глаза, рычаги поддаются ему — хоть что-то в этом мире ему послушно.
"Мне бы не помешало получить пару уроков по отключению мыслей, пане Валентайн", — думает Адриан и кусает язык, не позволяя ветру в голове обратиться в звук, в смыслы, запустить цепочку событий. У Гленна есть иные дела, он и здесь-то находиться не особо рад — поляк напоминает себе об этом. Напоминает о своем месте. Замирает, как по команде.
Только это не успокаивает колебания внутри. Колебания — шаг из стороны в сторону по клетке с металлическими прутьями.

— Ты, должно быть, хотел сказать «телепатией».
— Да, ты прав, — неуверенно улыбаясь, произносит Адриан и отводит взгляд в сторону. Ошибка обдает его волной стыда, от которой горят кончики ушей и неприятно тянет под ключицами. Его руки заняты тренажером — он даже не может закрыться.
Какие-то секунды ему начинает казаться, что он все испортил. Потом фамильяр продолжает говорить, и Арье едва заметно выдыхает.
Поляк слабо склоняет голову набок и поджимает губы. Его взгляд снова касается своего соулмейта. Брови сползают к переносице, придавая лицу выражение, застывшее между нахмуренностью и задумчивостью. И только в глазах проскальзывает огонек.
— Ты не похож на злодея, чтобы нарушать законы, Гленн, — с долей сомнения протягивает поляк, чувствуя, как от волнения пересыхает во рту. Говорить об этом неудобно, неловко. Может, и не стоило даже начинать. Детство осталось давно позади, все эти мультфильмы и комиксы про супергероев, все эти увлечения — "инструмент для отупения", — голос отца в голове звучит так же сурово, как и годы назад, когда приходилось прятать журналы под матрас.
— Похоже, ты хотел узнать мир? — он любит угадывать, распутывать клубки. Валентайн перед ним — такая же головоломка. Под монотонное жужжание, с которым двигаются тросы, под негромкое позвякивание, с которым соприкасаются грузы — он не может заставить эту пластинку замолкнуть, — Но для этого тебе не нужно быть злодеем. Или быть невидимым, — прикусывает губу, плохо прячет волнение, прежде чем выдавить, не сумев скрыть нервную улыбку:
— Если быть честным, я бы хотел видеть тебя лучше. Видимо, тогда бы мне потребовалась способность видеть все? — непроизвольно подается назад, будто бы пытаясь отстраниться от чужой реакции раньше, чем она заставит его потупить взгляд и виновато замолчать.

Гленн так и оставался для него одной из фотографий в несуществующем альбоме группы. Он приписал к ней имя, дополнил несколькими фактами, в углу пририсовал звезду, как бы помечая, но все это — так ничтожно, когда душа напротив — это космос, в который невозможно выйти, не задохнувшись или не испытав все прелести пониженного давления. Нужно изобрести скафандр, нужно изобрести приборы, нужно так много — почему не может быть проще? Адриан искренне завидует тем родственным душам, которые легко находят язык друг с другом. Арье же иногда кажется, что или он, или Гленн прилетел с другой планеты.

— Мне тоже нравились суперспособности, — уронил Адриан глухо и повел плечами.

Продолжать было неудобно. Это как выблевать содержимое своих мыслей перед тем, перед кем не стоило бы спешить так открываться, — постыдно. И ведь даже если скрюченными пальцами начнешь собирать все — ущерб уже нанесен.
Это по-своему злит. По нервам проезжается раскаленным ножом.

— Ты никогда не хотел спасать людей? Стать кем-то большим? — "Плевать", — Адриан говорит серьезно, пока смотрит на Гленна исподлобья.

Он слезает с тренажера, когда Валентайн говорит ему. Он взбирается на дорожку. Руки должны быть благодарны — от них больше ничто не требуется, кроме как держаться за поручни, пока ноги совершают привычный для них шаг. И все-таки в мышцах, не привыкших к нагрузкам, ощущается напряжение. И что-то подсказывает Арье, что совсем скоро он будет лежать и стискивать зубы от тянущей боли. Но это проблемы будущего Адриана, а задача нынешнего — эта дорожка.

Адриан и не заметил, как мысли заставили его отвлечься от бесстыдного рассматривания Гленна. Кажется, иногда просто нужно совершить выбор между красивым телом и вселенскими вопросами. Иногда этот выбор совершается за тебя, и вот ты уже не можешь не задумываться о катаклизмах, коррупции, капитализме, мировом правительстве и о всем том, что заставляет певцов восклицать со сцены, что этот мир обречен...

— Мне кажется, мы могли бы многое изменить, — негромко спросил ведьмак, покосившись в сторону окна. — Ты так не думаешь?

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (01-02-2026 01:52:53)

Вопрос, взгляд в сторону зеркал — Адриан следит за ним и немного колеблется из-за того, как был поставлен вопрос. Кого привык он видеть в образах злодеев? Широкие улыбки. Запавшие глаза. Изуродованные лица, перекрученные судьбы. Но главное — никогда не было в этом. Уличи в чем Эдварда Нэштона или Гарфилда Линнса, взглянув лишь в их лицо. Не так-то просто, не так ли? Он точно так же может всматриваться в крупный нос, в скулы Гленна, в его отстраненные серо-голубые глаза и обыденную небрежность. И все это не даст ему нужных ответов.
— Дело не в том, как ты выглядишь. Дело в том, что ты делаешь, — пытаясь верно подобрать слова, произнес Адриан, и, готовясь к встречному вопросу, добавил:
— Я не верю, что ты желал бы причинить другому зло.
Он ощутил шаткость своих слов. Болью в глазу. Улыбкой Эдана. И миллионами сюжетов, где злодеем оказывался совсем не тот, на кого первоначально падали подозрения.
Удивился бы Адриан, если бы конец своего пути встретил, оказавшись насаженным на лезвие ножа Валентайна?
Он может попытаться предугадать такое завершение. Может даже предположить орудие убийства и последние слова.
И все-таки он, скорее всего, удивится.

Адриан ничего не отвечает на смешливое замечание насчет сигарет. Фыркает себе под нос, щурится. Гленн и не знает, что Арье уже успел пару папирос задолжать. Ведьмак, впрочем, даже если бы фамильяр мог становиться невидимым, не посмел просить пронести таковые его. По закону штата Массачусетс, табачные изделия не продают лицам младше двадцати одного года. Он бы не смог подставить под удар Валентайна. Даже если бы его начало ломать по никотину.
Нет, Адриан, это было бы смешно. Две сигареты за пять месяцев — считай, почти чистый.
Наверное, он даже не скоро сможет признаться Гленну, что пробовал сигареты. Не говоря уже о чем-то покрепче.
Поляк ощущает неуютный холод, скользнувший по спине после ответа фамильяра, он ощущает, что уже сказал лишнее — даже попытка сдвинуться прочь не смогла смягчить удар, и с какой-то долей плохо скрытой обиды Арье поджал губы. Но смолчал.

Рассказывать Гленну, что у него нет на это денег, было бы унизительно.

Оттого лишь больше хотелось вывалить на Валентайна весь груз своих мыслей или вырвать язык вместе с трахеей.

— И вот, ты вырос и стал супергероем. Как ощущения? — почему-то кажется, что слова звучат с насмешкой. Адриан в этот момент сбивается с ритма и отпускает тренажер слишком резко — раздается металлический звук соударения грузов. В горле неприятно колет. И мир вокруг кажется холодным, отчего прикрытая одной лишь футболкой кожа покрывается мурашками.
— Я не супергерой, Гленн. Способности не определяют того, кто мы, — заставляя двигаться непослушный язык, произносит Арье.
— Они лишь дают возможность.

Говорить с Гленном по-своему больно. Открываться и ощущать, как под твоей кожей неаккуратно ковыряются незаточенным кухонным ножом. Это похоже на испытание. Адриан чувствует, что проиграет в тот же момент, как позволит себе застонать от боли или проронить слезу.
Возможно, он должен был воспринять это как знак сделать шаг назад.
Но он чувствовал лишь то, что позади был обрыв.

Когда идешь по беговой дорожке, тоже не можешь остановиться или отступить назад — иначе рискуешь упасть. Адриан ощущает, как она ровно убегает из-под его ног, пока Гленн дает очередной полутон вместо ответа — поляк уже начинает привыкать к тому, что Валентайн не любит отвечать прямо.
— Одно дело те, кто живет. Но не те, кто умирает. Разве у тебя никогда не было того, кого бы ты хотел спасти? — хмыкнув, произнес ведьмак, теряя былое воодушевление, но не утрачивая природной упертости. Он попытался взглянуть на Валентайна, попытался поймать хотя бы намек. Он думал о том, что у того, кто обладает таким печальным лицом, не может быть судьбы беззаботного богача. Но британец словно поклялся унести все свои тайны и мысли в могилу, только чтобы не дать тому, кто переплетен с ним алой нитью судьбы, узнать о них.

— Я один не изменю ничего, — после всего произнесенного Адриан мало ожидает ответа на свой вопрос, но, получив, вторит невеселой усмешкой и уже привычным поджиманием губ. Он точно так же зависит от Гленна, как Гленн зависит от него, эта связь — обоюдоострый меч. А они не умеют использовать его, чтобы защищать, а не ранить.
— Как ты собираешься жить, когда закончишь Академию? Вернешься к своей обыденной жизни? — продолжил поляк, прикрывая глаза и слегка наклоняясь к тренажеру, не сводя с Гленна наблюдательного и внимательного взгляда.

За весь этот разговор Адриан не раз спросит невидимого зрителя о том, для чего Гленн пытается вытереть ноги о то, во что он верит. Методично заносит ногу — в первый раз. Поляк морщится, бросает в Валентайна недовольный взгляд. Потом мысленно добавляет: "Бей". Но решает смолчать.
Гленн будет не первым и не последним, под чьими кулаками он почувствует жар разливающихся синяков. Арье хочет попробовать еще, прежде чем повторит цикл. Или напомнит фамильяру про камеры, про правила и все то, что призвано защищать от тех, кто вверяет себе право на насилие. Или совместит — кто сказал, что Гленна пугают дисциплинарные меры?

Второй раз — смаргивая пелену оцепенения, Адриан поднимает на Валентайна взгляд.
— Pierdolę cie, — грубо огрызается он в сердцах, ощутив, как от раздражения сжимаются пальцы и напрягаются желваки. Это больно — но Арье не может найти слов, чтобы объяснить это ощущение.

Зачем он пытается продолжать? Чтобы получить четвертое — "никого", а следом и пятое.
Наверное, это правда весело. Ловить его фразы, до того как они обретут смыслы, перекручивать и ломать их, как осенние листья. Хруст — забава для детей. А Адриан из раза в раз подкидывает ему эти листочки, а потом не понимает жестокости и несправедливости, с которой они трещат в чужих пальцах.
— Ну уж простите, пане Валентайн, связь подразумевает, что без тебя я ничто, — недовольно протянул Арье и закатил глаза. "Мы" это все-таки всегда сильнее, чем "я". Адриан не хочет этого пояснять — им это не раз расскажут на уроках связи, дозированно вольют и на иных дисциплинах, дадут понять ничтожность единичности и заставят сомневаться в том, во что они верили раньше.
— И ты без меня тоже, — раздается сухой ответ, когда Гленн упоминает армию.

Почему-то от его признания тоже больно. Его слова ранят и раздражают. Адриан почти не лает. Не то чтобы кусать. Воздух будто бы напичкан мельчайшими иголочками, которые при каждом вдохе впиваются в эпителий, надламываются и впрыскивают внутрь яд. От катастрофы их отделяет один тренажер и мерный шаг, который не дает Арье полностью окунуться в растущее изнутри раздражение.
Или же невольно он заражается раздражением Гленна? Вот вам и чудеса связи — Адриан почти не сомневается, что, если прикоснется, помножит любую из своих эмоций на два и задохнется.

Пойти в армию — путь для тех, у кого нет иной дороги. Или для фанатиков своей родины, продолжателей семейного дела, на которых Валентайн мало походил на первый взгляд.
Печально, если бы судьба связала их по принципу взаимообреченности. Но верить в это не хотелось.

— Неужели подписать смертный приговор на двоих — это то, чего ты желаешь? Не то, что можно изменить? — Адриан смотрит на него все так же внимательно, все так же упрямо, даже когда хочет отвернуться и уйти.

Арье представляет бесконечные дни в казарме, запах пота, крови, пули над головой и бесконечный страх. Он думает невольно о том, что судьба должна была поставить их в иные роли. Тогда он смог бы последовать за Валентайном и в огонь, и в воду и защитить его от любой угрозы, которая нависнет над ним, если путь его будет указан направлением дула винтовки.

Взгляд падает на экран беговой дорожки. Вокруг и правда холодно.

Адриан и не думал, что вынужден будет вписать в случае неудачи еще один пункт к тому, что будет заставлять его бояться оступиться. И все-таки мысленно он добавил его в список.

Он хотел нажать на кнопку "стоп". Спуститься. Приблизиться к Гленну. И сделать все то, что приблизит его к границе боли от очередного удара его кулаком.
Но кто сказал, что Адриан боится его кулаков?
Он не делал этого совсем не потому. Наверное, это осознание, что после удара Валентайн просто уйдет. Как в первый раз.

Нужно сделать вдох более короткий, чем выдох, заставить сердце биться ровнее, а мир перестать фокусироваться на одном лишь взгляде Гленна. Не так-то сложно?
Нет. Чертовски сложно. Буквально невозможно.
Адриан чувствует присутствие связи, оно заставляет его вновь и вновь возвращаться взглядом к фамильяру, ждать его мнения, оценки, зная, впрочем, что потом он вынужден будет попросту в очередной раз прикусить язык.

Но ведь кому-то из них нужно говорить. Тишина кажется еще более невыносимой.
А есть ли смысл в словах, когда все они кажутся неправильными? Какими-то слишком косноязычными, не передающими суть.
Парадокс.

Это просто слова. Даже не самые обидные из тех, которые он успел услышать на свой счет. Но сейчас они были подобны раскаленному металлу, прижигающему оголенные нервы. "Это больно, Гленн". В глазах Адриана застывает немое осуждение, но он ничего не говорит. Пальцы еще болят от ударов током. А присутствие Гленна — перманентная пытка.
И все равно это остается судьбой, которую он выбирает. На которую он положил уже слишком многое, взял ее словно взаймы и теперь не мог отказаться, изо дня в день выплачивая невидимый долг высшему началу, которое вдруг решило, что парнишка, сам разрушивший свою жизнь, еще зачем-то кому-то может быть нужен.
Или это то, во что Адриан сам хотел верить.

— Я иду служить, а не с моста прыгать, Йен.
Морщится. Снова.
— Такая ли большая разница? — спрашивает холодно, пытается найти во взгляде Гленна намек на то, что он сам в это верит. Со Скверной на хвосте, со всем бессилием, на которое они друг друга обрекают — правда верит?
Фамильяр отворачивается слишком быстро, чтобы Адриан смог рассмотреть. Он продолжает идти. Эта иллюзия становится особенно тоскливой, когда Гленн удаляется, оставляя ведьмака мерно вышагивать по дорожке, не дающей  ему ни шанса приблизиться. В мыслях проскакивает неприятная аналогия с грызуном, бегающим в своей клетке. "Ну как? Я выгляжу достаточно забавно, чтобы ты стал смотреть немного дольше?" — злобная мысль, которая не имеет никакого смысла и никакого выхода.
Пытаясь успокоиться, Адриан вздыхает, выпускает один из поручней и поправляет волосы. Ощупывает резинку, убеждаясь, что она крепко держит хвост. И затягивает потуже, до боли натянув волосы.
У многих ведьмаков и фамильяров сперва не ладится. Странно подумать, что несколько жизней назад они настолько крепко были связаны друг с другом, что решили сплести судьбы навсегда. Сейчас мысли об этом казались сказкой, которую Арье не был бы против послушать на ночь. Она бы дала ему сил утром открыть глаза и попытаться снова.
Он вновь берется за поручни. Бросает взгляд на экран, на постепенно успокаивающийся пульс. Потом на Гленна, замершего у окна.
Сколько грязи они скажут друг другу, прежде чем придут хоть к какому-то взаимопониманию?

Когда Валентайн возвращается, Адриан не говорит ему ни слова. Гленн предпочитает остаться в роли тренера — Арье берет перерыв в их борьбе, чтобы зализать раны. Как говорил сам фамильяр: "В этом и смысл — переключиться". Три круга упражнений, за которые у ведьмака уже точно не останется желания лишний раз скалить зубы.
Возможно, им правда нужен этот перерыв, чтобы отпустить остатки неприятного разговора.

Кивок. И Адриан покидает беговую дорожку. Передразнивает Гленна лишь мысленно, когда понимает, что тот за ним не идет: "Что, уже не так беспокоишься за тренажеры?" Но свои колкости решает оставить при себе. С Валентайном обменяться ими они еще успеют.

Он, наверное, еще мало думает о том, что его ждет. В начале первого круга жим-отжимания-тяга-дорожка с трудом выбрасывает мысли о фамильяре из головы. Потом — начинает сказываться слабая тренированность. Он уже ощущает неприятную тяжесть в ногах, а давление на руки отзывается дрожью. "Садист", — думает Адриан, когда возвращается на дорожку и бросает на Гленна взгляд. Его присутствие хотя бы немного ободряет Арье.
Но ненадолго.
Второй круг — во рту неприятно сухо, а мысли о бутылочке воды, которая есть у Гленна, борются с гордостью просить помощи. Движения получаются более смазанными. Он то и дело теряет ритм. То пытается выдавить из себя максимум, отчего действует слишком резко, то сталкивается с действительностью.
Нет ничего удивительного, что на третьем круге он начинает делать перерывы между подходами. Перед глазами мелькают мушки, ощущение такое, словно из носа пойдет кровь — к счастью, сосуды пока держатся. До дорожки Адриан добирается уже на автопилоте и вышагивает свою неопределенную "норму" до того самого знаменательного "стоп", когда Валентайн останавливает его.

Адриан отключает дорожку. Он скрещивает руки на панели и утыкается в обожженый локоть носом, взглянув на Гленна. Не ушел. Но двигаться совсем уже не хотелось. Не хотелось подходить, выслушивать комментарии, потом тащить свое мокрое от пота и дрожащее от нагрузки тело куда-то дальше — Адриан почувствовал, как от мыслей сдавило виски. На него опустилась неприятная слабость. Он вслушивался в свое сбитое дыхание, в учащенное сердцебиение. Пытался вчувствоваться в металлический привкус во рту, смешивающийся с солью, попавшей на губы.
"Ты сам довел себя до такого состояния", — с укором подумал поляк. Для него очевидно, что любой другой справился бы с этой тренировкой лучше. Для него кажется очевидным, почему Валентайн не хочет иметь с ним никаких дел.
— Спасибо, — Адриан все-таки заставил себя приподняться, тут же ощущая легкую тошноту, но отмахиваясь от нее. Плечи неприятно задрожали. Когда он сделал шаг, в походке проступило что-то неровное.
Если он просто ляжет, Гленн обратит внимание?
Господи, какой бы детский это был трюк...
Мысли в голове проворачиваются теперь со скрипами и щелчками. Куда менее охотно.

Он снимает пульсометр и протягивает его Валентайну.

— Ты свободен.
Обычно такие слова приносят облегчение, но только не ему. Адриан задерживает на Валентайне долгий взгляд тоскливой собаки. Но фамильяр уже не видит его: повернувшись спиной, он уходит в подсобку. Арье чувствует себя неуютно, выбитый из ставшего привычного ритма упражнений и теперь лишенный всяких указаний. Потерянно. Ему было бы гораздо проще, если бы Гленн сказал ему что-то вроде "Иди в раздевалку" или "Возвращайся в общежитие". Смысл бы не поменялся. Но стало бы отчего-то легче.
Сумрак подсобки поглотил Гленна. Дверь призакрылась, скрывая его фигуру. Адриан зажмурился. Надавил на глаза пальцами. "Дурак", — неопределенная мысль. Он и сам развернулся и поспешил вернуться в раздевалку.

Шкафчик открывается легко. Без привычного скрипа и лязга, которые сопровождают процесс в сериалах про школу. Даже непривычно. Внутри — безлико и как-то слишком "гигиенично". Потной футболке, которую Арье стягивает через голову, там места нет: приходится найти свободный пакет и запихнуть ее в него с мыслью, что по пути нужно заглянуть в прачечную.
Прохлада облизывает кожу. Адриан ежится. Мышцы отзываются тяжестью и напряжением. В голове невольно рождается тоска по дому, теплу и уюту собственного угла, недолгим разговорам с матерью, их редким занятиям музыкой и по всему тому, что навсегда оказалось оторвано от него — собственными же руками. Почему-то такие мысли всегда приходят в моменты, когда особенно тяжело. И почему-то реальность быстро берет свое, возвращая все на свои места.

Слышатся шаги. Арье вздрагивает и моргает. Он торопливо кладет пакет внутрь, сжимает в пальцах дверцу. Потом замирает, ощутив, как приподнялись волосы на руках, на загривке. Внутри колыхнулось уже знакомое чувство. От него поляк сжал зубы и насторожился, как будто бы почувствовал опасность. Спустя несколько слишком долгих мгновений он заставил себя опустить руку. Он слышал, как шаги затихли, как открылся шкафчик. Только тогда Адриан немного расслабился. Он выглянул. И тут же убедился в том, что чутье его не обмануло.
Гленн стоял напротив открытого шкафчика. Нисколько не изменившийся за те несколько минут, что отделили одну их встречу от другой. И вызывающий все те же противоречивые чувства, желание предпринять еще одну попытку — сделать шаг, завести разговор, найти нить.
Колебание на этот раз стоит дорого. Когда Валентайн снимает футболку, Адриан понимает одно — он ни за что в жизни к нему сейчас не подойдет. Он предпочтет раствориться. Превратиться в пепел и развеяться по ветру, осесть пылью на шкафах раздевалки, но только не быть здесь, когда свет обрисовывает влажные от пота контуры мышц, натягивающиеся, напрягающиеся вместе с движениями Гленна. Адриан уверен, что, если бы был художником, то пригласил бы фамильяра стать его натурщиком. Он бы очень постарался запечатлеть, передать каждый из изгибов, из переходов между светом и тенью.
Но что сейчас?
Он ощутил, как и без того сухое горло сжало спазмом. Щеки обдало жаром. А в штанах возникло совершенно знакомое давление, вместе с которым в голове завыла сирена и пришли в ход спринклеры, орошающие возникший пожар волной вины и стыда. "Холера, твою мать..." — Арье стиснул зубы, подавляя внутренний стон.
Он тут же отвернулся, сглотнул вязкую слюну и вернулся к своим вещам. Вот пакет с футболкой. Вот рюкзак. Достать его — зашуметь — "Нет, даже не смей. Не привлекай внимание, ты, жалкий педик".
По лбу скатилась капелька пота. Пальцы похолодели. Возбуждение смешалось с отвращением. Во рту повис кислый привкус.
Адриан снова выглянул. Зацепил взглядом контур подтянутых ног, вырисовывающиеся сквозь белые боксеры ягодицы. Мысленно он готов бы был дорисовать и остальное.

"Ты должен меня ненавидеть за это, Гленн".

Пальцы коснулись выступающего сквозь ткань штанов бугорка. Легкое приятное покалывание.

Как вообще можно возбуждаться при виде своей родственной души? В этом ощущается что-то грязное, что-то греховно-неправильное. И, если Господь так испытывает его, то это испытание ему не пройти.

Гленн разворачивается, чтобы пойти в душевую. Почти одновременно отворачивается и Адриан, чтобы спрятаться за дверцей шкафчика.

"Придурок".
Он бьет себя кулаком по щеке. Инстинкты — дьявол их побери — выходит слишком смазанно. Еще и рука дрожит от напряжения. Дурацкое тело, которое даже в утомленном состоянии может отреагировать на такое, но никак не может себя наказать.
Адриан уже совсем не против, чтобы Гленн ударил его в глаз второй раз.
А может и в третий. Четвертый. Это все вовсе не так уж плохо — это та степень контакта, которую он заслуживает. И чего только что-то противится?

Он ненавидит себя. Когда снимает штаны и видит, что член все еще напряжен, когда берет сменную одежду, шампунь,  мыло, полотенце, но мыслями возвращается к их разговорам.

Неправильно.

Он не может прочувствовать реальность, когда входит в душевую. Вешает вещи на крючок. Распускает волосы. Избавляется от остатков одежды. Входит в кабинку. Включает холодную воду. И делает шаг под ледяные струи, тут же болезненно вздрагивая и обхватывая себя руками. С губ рвется выдох, его пробирает дрожь. Он склоняет голову. И с какой-то долей болезненного облегчения замечает, как спадает возбуждение.