[mask][icon]https://upforme.ru/uploads/0013/6e/7e/4/902680.png[/icon][lz]<div class=lz-name><a href=https://kindredspirits.ru/profile.php?id=75>Гленн Валентайн</a>, 17</div> <div class=lz-text>моё нёбо горит
моё небо расколото</div>[/lz][/mask]

Однажды лев впервые увидел человека, а человек — льва.
В сгустившемся от напряжении воздухе возник горький запах человеческого страха. Но не львиного. Лев был спокоен, потому что знал: этот мир принадлежит ему. Страх человека естественным образом превратился в ненависть и отвращение. Ненависть сделала удары человека сильнее. Когда лев умер, человек нашёл в нём что-то родное. Человек полюбил льва, когда тот перестал бродить в тихих подгорных степях и душных от влаги джунглях. Когда перестали тревожно отступать стада и предупредительно кричать из крон обезьяны. И было в этом что-то от природы человеческое — полюбить льва лишь тогда, когда он был им погублен.

Потом лев появился снова. Живой и настоящий, но чуждый этой земле. Вот он, дышит воздухом, которым дышать ему не положено. Смотрит на своё отражение в мутной луже. Тёплый апрельский дождь капает на его косматую шкуру, слепляя шерсть в мокрые сосульки. Он ходит вперёд-назад по заднему двору кампуса подготовительного колледжа «Фасги-Хилл». Над ним возвышается стена общежития. Нервные движения льва напоминают о зверях, вынужденных ходить по пространству узкой клетки и с точностью до миллиметра запоминающих свой маршрут.

Шаг, другой, плеск воды — короткий взгляд на лужу, в которой расплывается отражение львиной морды. Поворот. Повтор. Внутри вымершего льва человек, который изо всех сил пытается им быть и не отпустить свои невидимые поводья. Но как бы ни притворялся, он всё ещё человек. И в львиных глазах отражается несвойственная зверю тоска.

Трава истоптана, сквозь звериные пальцы сочится влажная грязь. Где-то там, на его пути, Эдан Нойт. Сегодня прекрасный день для того, чтобы Эдан Нойт выбрался на свежий воздух. Тёплые дождевые капли мягко орошают зелёную траву. Воздух прогрелся до пятнадцати градусов Цельсия. Пахнет мокрой землёй и жизнью — так, как бывает, пожалуй, лишь весной.

Только в серо-голубых глазах льва отражается пасмурное небо, а не пропитанная влагой зелень. Его плечи сгорблены, лобастая голова опущена к земле. Эдан знает, что перед ним его однокурсник? Заглядывал ли он мельком на занятия фамильяров, чтобы среди разномастных зверей различить большого серо-бежевого кота?

Когда лев замечает Эдана Нойта, он замирает на месте. Дождевые капли стекают по его морде, собираясь внизу подбородка, и капают вниз. Лев не может похвастаться роскошной гривой, и окрас его не так уж привлекателен — он годен на то, чтобы прятаться в предгорьях, среди скал и камней, а не лежать в залитой солнцем саванне.

Лев сдвигается в направлении Эдана, из-под его грузных лап брызгают капли воды. Он сближается с человеком, и  звериные глаза не выражают никакого знака примирения, свойственного домашнему питомцу.

Широкие лапы оставляют на грязи следы, в которые тут же заливается вода, пропитавшая землю. Лев останавливается перед белокурым юношей, невысоким, но ладно сложенным. Рассматривает, втягивает носом запах свежего белья и нагретых солнцем волос. И не может взять в толк — дождь кончился перед его приходом или вместе с его приходом?

Такого, как он, трудно забыть. Потому Гленн вспоминает — это его однокурсник. Память немного подводит, заставляя пометаться между Итаном и Айданом, прежде чем наконец напомнить — Эдан.

— Добрый день, — со стороны это, должно быть, выглядит забавно. Эдан Нойт, похожий на Маленького принца, вежливо приветствует большого хмурого льва. Остается только пожать льву лапу и выдать чашечку чая. – Не хотел тревожить тебя. Просто искал место для уединения.
Эдан показывает льву жёлтую книгу. И есть в этом что-то знаковое — солнце, златоволосый мальчик и жёлтая книга. Львиные глаза хорошо различают этот спектр. Жёлтый — самый яркий цвет. Цвет счастья, так его называют. Но лев не читал жёлтой книги, он читал Красную, и она показалась льву печальной.

Но всё же, жёлтую книгу лев принимает как данность. Обнюхивает и тихо фыркает, обдавая Эдана потоком теплого воздуха из львиных ноздрей. Его выражение смягчается, а юноша перед ним с каждым мгновением всё сильнее подтапливает ледяной камешек внутри него. Пригожий, светлый и необъяснимо «правильный», отчего льву не хочется отводить от него взор.

— У тебя что-то случилось?
Его лёгкая улыбка необъяснимо манит льва потянуться ближе, что тот и делает. Аккуратное для такого крупного зверя движение — прикосновение носом к макушке Эдана, желание дотронуться до его волос и ощутить их мягкость.
«У тебя что-то случилось?»
«Что стряслось, лев?»
Притяжение к Эдану смешивается с волнением, и лев теряется в эмоциях. Он должен успокоиться, но вместо этого проваливается глубже, и легко теряет контроль. Его выкидывает — как всегда, грубо. К такому не успеваешь подготовиться. Лев распадается, оставляя вместо себя человека, который падает в лужу у ног Эдана Нойта. Он корчится от боли и сжимается, пытаясь принять позу эмбриона и закрыть свои уязвимости. Рефлекторно. Полуосознанно. Выброс происходит слишком быстро, чтобы пройти безболезненно. Гленн мычит и стыдливо проглатывает рвущиеся стоны боли, запирая их между сжатыми зубами и утыкаясь челюстью в грязный рукав формы. Большая удача, если в процессе превращения он не забрызгал грязью Эдана.

Боль отступает, Гленн заставляет себя затихнуть и подобраться. Приподняться, опираясь на локоть, и кое-как встать перед однокурсником. Его всё ещё бьёт мелкой дрожью, он выпачкан в грязи и его кожа бледнее обычного. Осознание пробивается в его голову с трудом: магия Эдана, даже не в самом сильном своем проявлении, поколебала контроль Гленна над звероформой. По сравнению с тем, что было раньше, он удручающе ослаб. Разорванная сшивка и обретенная связь с истинным сыграли с ним злую шутку.

— Я Гленн, может ты помнишь, — постукивая кончиками зубов, выдавливает он. — Мы знакомились в начале года.
Тогда Валентайн искал своего ведьмака и знакомился со всем курсом. Пожимал руки, выспрашивал имена. Знал бы он, к чему это приведёт.

— Мои силы... плохо подчиняются, — неохотно цедит Гленн сквозь зубы, не желая признавать, но и не видя смысла оправдываться, когда Эдан застал его в таком уязвимом виде.

Ломота в костях и резкая перестройка зрения не дают сосредоточиться хоть на чём-то, кроме болевых ощущений. Иначе он бы заметил, как Эдан опускается рядом с ним, и земля влажно чавкает под его коленями. Выбор сделан быстрее, чем можно ожидать. Для Гленна почва под боком ещё несколько мгновений остаётся чем-то более естественным, чем для обычного человека. Он не думает о земле, на которой лежит, как о «грязной», хотя его учебная форма уже пострадала. Остатки звериного естества с судорогами покидают неготовое к тому тело, и тогда он быстро моргает, пытаясь сфокусироваться, хватается руками в поисках опоры, но сжимает лишь податливую землю, слякотью протекающую сквозь пальцы. Травинки липнут к голой коже, ещё секунды тому назад покрытой мехом. 
— Все хорошо, все хорошо, — слух щекочет чересчур близкий голос, от которого по телу пробегает холодок. Гленн щурит блеклые серо-голубые глаза и кончиками пальцев дотрагивается до руки Эдана на своём плече, нащупывая её. Тёплое.

Голова сама собой медленно склоняется в покорном кивке. Конечно, им нельзя оставаться сидеть в грязной луже. Он хорошо представляет, как это выглядит со стороны: двое обдолбавшихся студентов ползают по земле. Жалкое зрелище. И ладно Гленн — бледный, длиннолицый, с пятном бритвенного пореза на подбородке. С мутным взглядом. Расширенными зрачками. Но вот Эдан Нойт оказался здесь по какой-то исключительно нелепой ошибке. Его милое, изящно очерченное лицо не может принадлежать наркоману. И, будто желая подчеркнуть несоответствие ещё сильнее, он вынимает из нагрудного кармана платок. Даже у британца это вызывает лёгкую оторопь. «Откуда ты такой взялся, Эдан Нойт? Как этот зубастый мир тебя ещё не прожевал?»
Но ткань мягко проходится по его щеке, успокаивая мысли. Ответ приходит сам — Эдану Нойту не нужно защищаться от мира клыками и когтями. Он усыпляет хищников, как благоуханный маковый цветок.

Ладони Эдана поддерживают, когда Гленн поднимается; помогают принять вертикальное положение. Изумрудный пейзаж подножья Фасги плывет перед глазами калейдоскопом, вынуждая приложить руку к глазам, потереть веки, пошатнуться в поисках опоры и найти её в Эдане.

Взгляд Гленна находит жёлтую книгу. Всё такую же яркую, какой её запомнил лев, только с грязным подтёком на обложке, который Эдан спешно отирает о свои брюки. Он не сердится из-за испачканной одежды, и его лёгкий смех на общем фоне их ситуации звучит как постукивание чайной ложки по хрустальной вазочке.

– Хорошо, что сегодня тепло, иначе можно было бы и заболеть.
Вроде и справедливое замечание, а вроде какой-то остаточный отголосок прошлой жизни, к которой они, возможно, уже никогда не вернутся.
— Мне тоже сложно привыкнуть к тому, что нас могут вылечить магией. Или алхимией, — признаётся в ответ на невысказанное; фактически на собственные мысли.

Придя в себя достаточно, чтобы как следует держаться на ногах, он отступает к ближайшему дереву и прислоняется к стволу. Ладони сами собой ложатся на влажную, шершавую кору. Живое, настоящее. Что-то, за что можно держаться. С формы капает грязная вода, зелёный галстук приобрёл бурый оттенок. И кажется, Гленн этим не так уж озабочен. Как в детстве, когда придёт домой, порвав курточку в драке. Зато Эдан снимает рубашку, привлекая его взгляд к чисто белой футболке, облегающей тело. Мысль о том, чтобы замарать ещё и этот слой чистоты, отдаётся одновременно неприятием — ему хочется защищать чистоту, — и скверным желанием узнать, что скрывается под этим слоем. Гленн вдыхает поглубже. Чем ближе к нему Эдан, тем ярче ощущается его непривычный магнетизм. И тем сложнее врать или увиливать, пока он оставляет на своей рубашке грязные разводы, помогая Гленну привести себя в надлежащий вид.

— Всё было в порядке, пока я не потерял сшивку, — протягивает Валентайн, отнимая руку от коры и разглядывая ладонь, точно мог прочитать в ней какие-то ответы. — Я не знал, каково это — когда тебя "выбрасывает" из зверя в человека. Но мой настоящий ведьмак нашёлся и показал мне, — его губ мимолётно касается невесёлая усмешка. — Впрочем, ему сейчас не лучше. Благодаря моему содействию, он тоже стал отстающим. "И его это беспокоит куда сильнее".

Эдан Нойт высказывает интересные и весьма привлекательные в своей неординарности мысли. Гленн с любопытством вглядывается в него, пытаясь высмотреть за улыбкой, опрятной одеждой и платочком в кармане притаившегося бунтаря.
— Глупая, значит, — не противостоит, но и не соглашается. — А что бы ты изменил, если мог?

Сшивка.
В его случае сшивка была единственным вариантом решения проблемы. Адриан поступил в Академию зимой, а учебный курс не ждёт отстающих. Заниматься наравне с остальными — всё, чего Гленн ждал от проведённого ритуала. Но получил кое-что ещё. Напоминание о том, какой может быть связь, когда двое заключают её по собственной воле.

В глазах Гленна Эдан Нойт, этот опрятный мальчик с живым, светлым лицом — не тот, кто будет возражать против текущего уклада. Напротив, кажется, сейчас он мягко улыбнётся и своим приятным, ровным голосом примется убеждать фамильяра в том, что тот зря мечется. Нужно принять свою судьбу и следовать ей; следовать тому, что должно. А Гленн, потерявшись в дурмане его зелёных глаз и нежном запахе чистоты, поверит и успокоится, не вникая в смысл слов, но принимая их поглаживающий эффект.

Но Эдан выбирается из маскировки своего безобидного образа, приоткрывая для Гленна другой слой. Пока непонятно, насколько искренний. Валентайн чувствует интерес, потому потихоньку сближается. Закатав мокрые рукава, он опускается рядом с Эданом на поваленное дерево и опирается ладонями о колени. Выдыхает. Солнце, вышедшее после дождя, слабо греет макушку. В ветвях кто-то щебечет, предупреждая своих о рассевшейся под кронами парочке. Тихо, спокойно. Когда Гленн последний раз сидел с кем-нибудь вот так, на мокрой древесной коре, не чувствуя холода и неудобства? И давно, и недавно — года полтора-два тому назад? Англия, лесистый Чантри Вуд с огромным солнечным полем дикого мака. Компания поёт под гитару. Вроде бы здесь, а вроде и вне времени. Мэгг предлагает сделать фотки для инсты, Вит уговаривает Гленна спеть. Тот хмурится и краснеет — слух-то у него есть, а вот голос не тренированный, оттого вдвойне стыдно сфальшивить. Остальные смеются, но как-то необидно, и Гленн не чувствует себя лишним.

У горы Фасги тоже светло. Рядом Эдан Нойт и его испачканная белая рубашка. Большое размазанное пятно похоже на свернувшегося клубком льва.

— Я считаю глупым всю ситуацию, когда тебя связывают с незнакомцем, которого ты даже не выбирал.

Губы Гленна трогает слабая улыбка. Глупо, несправедливо — любимые слова драчливого мальчишки, которым он был. Не то чтобы сейчас он совсем иной, но "глупо" всё чаще сменяется на "я хочу уйти".
— Как с родителями, да? Незнакомцы, которых ты не выбирал, но с которыми связан на всю свою жизнь, хочешь того или нет.
Законы природы могут быть глупыми? Вряд ли. Так и с родными душами — в реальности одарённых это такая же данность, как иметь брата, дядю или мать. Но человек привык оспаривать законы природы, и Эдан Нойт пошёл тем же путём. В этот момент Гленну сложно не проникнуться им и не поддержать его хотя бы за этот энтузиазм. Он внимательно слушает, одной рукой выжимая воду из мокрого рукава.

— Неужели нельзя было забирать нас раньше, в детстве хотя бы на летние каникулы? Всех в одно место. Представь как бы было легче, если бы мы все познакомились в детстве.
Предложение интересное, а ещё интереснее — представить, как всё это происходило бы в реальности.
— Да уж, если бы мне-ребёнку дали возможность превращаться в трехсоткилограммового льва, немногие из моих обидчиков дожили бы до сегодняшнего дня, — он не строит иллюзий по поводу мальчика в самые нестабильные его годы. Нет, даже самому себе Гленн не доверил бы такую могучую силу в раннем возрасте. — Думаю, им пришлось бы забрать нас из родных стран и контролировать нашу силу гораздо раньше. И тогда изъятие детей из семей было бы уже не таким добровольным.
А дальше проблема за проблемой, как снежный ком — маленькие, хрупкие дети учатся владеть силой. Рвутся обратно, к родителям. Лишаются социализации в кругу обычных людей, привыкая к тому, что вокруг них одни одарённые. А в будущем уже не воспринимают таких людей всерьёз.

— Я бы больше внимания уделил сшивке. Насколько эта связь уже изучена? Мы знаем, что она "хуже", но для меня это лишь чужие слова. Что, если сшитую связь можно перевести на новый уровень? И пробовал ли кто-нибудь сшивать ведьмака с ведьмаком, или фамильяра с фамильяром? Они ведь тоже половинки души, — Гленн разводит руками и поправляет съехавший рукав. — А ещё нам нужен приют для невостребованных. Как для собак, только для одиноких душ. Чтобы каждый мог просто полистать список и выбрать себе душу для сшивки.
"А не искать как попало, спрашивая у всех подряд".

Мысли облекаются в слова быстро и просто; рядом с Эданом Нойтом неестественно легко находиться и говорить. И даже Гленн щедро делится с ним потоком слов, точно они уже давно знакомы. Ведьмак поднимается с бревна, и однокурсник провожает его взглядом, сам оставаясь сидеть. Он выпрямляет спину и ставит руки по бокам, упирая ладони в кору.

— Всё в порядке, Эдан. Буду должен тебе доллар за стирку, — его как будто не беспокоит собственный потрепанный вид. И даже потемневшие от соприкосновения с землёй волосы. Он сидит спокойно и смотрит на Эдана чуть расфокусированным взглядом. И совершенно не желает, чтобы тот куда-то уходил. Несмотря на легкий туман в голове, Гленн замечает, как ведьмак ухватывает себя за руку, впиваясь в кожу ногтями.
— Тебя что-то беспокоит? — он хмурится, пытаясь сопоставить жест Эдана с его солнечным лицом, от которого не хочется отводить взгляд. — Ах да, ты ведь пришёл сюда не просто так. Желтая книга. Что в ней?

Гленн с интересом подаётся вперёд и скрещивает ноги. Теперь он выглядит скорее как любопытный лев, чем грустный.

Правда за Эданом. Его усмешка ощутимо горчит. Родители погибнут, и... нет, Гленн не думал об этом. Они слишком далеко, чтобы их жизни и здоровье волновали его. Об их существовании говорят только деньги, изредка письма. Старомодные англичане до сих пор шлют открытки. Наверное, отправить письмо проще, чем настрочить сообщение в мессенджере. Ведь технологичный кубик с экранчиком в большой мир всегда будет неуютно греть карман, а чат с сыном от первого брака висеть в списке досадным напоминанием. Неудобно, неловко. И всё ждёшь, что всплывёт уведомление с ответом. Всегда ожидаешь что-то вроде «катись к черту», а получаешь холодное «спасибо», от которого гадко тянет на душе. Нет, лучше письмо. Отправил и забыл. На открытке от матери замок Балморал, будто приклеенный к аккуратно выбритому газону. По голубому небу плывут белые облачка. Гленн думает, что все облака в Шотландии похожи на белый растаявший шоколад. Его мать ненавидела Шотландию. Порой Гленн не понимает, актриса она или гипокрит.

К конверту отца приклеены австрийские марки и аккуратно выведено чужое имя, которым его никогда не называют в Англии. Он думал, что начнет новую жизнь, если сменит страну и имя, но в чужих глазах остался типичным Джорджем.

Гленн забирается на поваленный ствол с ногами и ложится вдоль, не задумываясь о том, что влажная древесная кора испачкает форму ещё сильнее. Подкладывает под голову ладони и потягивается. Рубашка съезжает, оголяя кусочек живота, но Валентайн не обращает внимания. Он пытается представить себе письмо Адриана, если бы тот его когда-нибудь отправил.

Конверт не из простой белой бумаги — от его белизны больно глазам. Пятном выделяется польская марка с каким-то незнакомым Гленну зданием. Внутри листок, на котором написано: «Пока ты спал, я закрепил на тебе невидимые ниточки. К одной из них привязана чека, но ты не узнаешь к какой. Постарайся не дёргаться. Я твоя граната». И подпись: «Йен».

— Половинки души, связь, предназначение — всё это идеальная почва для романтиков. Но мы-то с тобой люди мыслящие, правда, Эдан? — он смотрит на небо. Оно должно быть голубым, но почему-то выглядит зелёным, как глаза Эдана Нойта. — Мы видим недостатки. Вот как думаешь, если ты полюбил фамильяра, то обязан ли полюбить и его ведьмака? А если нет, то... ты принимаешь человека не полностью? И что это за любовь тогда?
Он, не удержавшись, смеётся себе под нос. Смех у него куда слабее, чем голос, какой-то неуверенный и легко рассыпающийся, как кварцевый песок.

— Будем честны — никто не даст нам доступ к информации, с помощью которой можно изменить мир. Поэтому в библиотеке мы ничего не найдем.
А Гленн не станет собирать вокруг себя новую компанию экспериментаторов с горящими глазами. С него хватило. Поэтому всё это — просто мысли в пустоту. Следствие загадочного обаяния Эдана Нойта.

Задумчивый взгляд Валентайна падает на обложку жёлтой книги. Брови озадаченно ползут вверх, но затем на губах проступает тень улыбки.
— Значит, Эдан Нойт уходит от мира, чтобы почитать про трущобы, крыс и безнадёжность? А льву казалось, что в жёлтой книге спрятано что-то тёплое.
Мысли текут поразительно мягким потоком и слова даются легко. 
Тёплое, как нагретая солнцем шкура оленя? Вкусное, как кусочек сыра? — Ладно-ладно, я не читал, только слышал. Может, там хорошая концовка.

Хотя что-то ему подсказывает...

Гленн кивает, указывая на то, что в своих предположениях Эдан прав.
— При других отстойно выглядеть слабым. Поэтому решил тренироваться здесь.
«Немного опасно» — это ещё ладно. Адриану должно быть куда хуже. Он и убиться своей магией может, а Гленн отделается ломотой в костях. Наверное.

— Давай так. Ты расскажешь мне про своего фамильяра, а я подумаю, стоит ли тебе знать про мою сшивку, — не очень честный договор, но Гленн поворачивает голову набок и старается заглянуть в глаза Эдану. В этот момент он и правда походит на кота. А ещё в нем плещется магическая уверенность в том, что Эдан Нойт ему не откажет.

Эдан Нойт хороший мальчик. Он не склонен к непристойным шуткам, одна из которых почти готова сорваться с губ Гленна. А тот старается быть внимательным, когда не хочет, чтобы чей-то очаровательный хризолитовый взгляд его покинул или подернулся хмурой пеленой.

— А себя самого человек способен понять? Мы нередко бываем противоречивы. Если из человека выдрать кусок и заставить жить своей жизнью, конечно он станет непохожим на оригинал, — Гленн сонным от усталости взглядом упирается в небо, точно рассуждает с ним, а не с Эданом. Ломота в костях превращается в умеренные ноющие спазмы, то и дело накатывающие, как теплые морские волны. — Опыт создаёт личность, верно?
Всё это как будто «о других». Себя не хочется причислять к неполноценным. Половинка души. Кусочек надорванной ленты. Проклятие, благословение. Скверна, с которой толком непонятно как бороться. А ведь придётся. Есть у него подозрение, что никуда «Фасги» их не отпустит после выпуска. Зачем тратить на них время и деньги, если не делать из них выгодный материал? Может, он просто нагнетает, время покажет. Может, скверна уже потихоньку подбирается и к нему.

А жёлтая книга продолжает мозолить глаза. Гленн оглядывается то и дело, думая о несоответствии. Жёлтая книга и черно-зелёные трущобы. Золотистый, бархатный Эдан и его любимая история про... безысходность?
— Если ты искренне рекомендуешь, — Гленн смешливо щурится в ответ, совсем беззлобно, будто просто отблеск солнечного лучика в глаза попал, — тогда я прочитаю и расскажу, что думаю.

Это что-то вроде обещания. Того, что они не разбегутся после этой встречи как незнакомцы. Они ведь уже немного «свои». С того момента, как Гленн попал под мягкий взгляд Эдана, всё стало проще. Слова, мысли — плавный поток. Чем-то напоминает дни, когда они с Витом курили травку, лёжа в бескрайнем маковом поле.

— Если твой фамильяр упадёт при тебе в грязную лужу, что ты почувствуешь, Эдан?
Быть слабым, выглядеть слабым. Иногда достаточно простого впечатления, чтобы испортить о себе мнение надолго. И не важно, каков ты внутри. Поэтому лучше оставаться неузнанным. Если это возможно.
— Почему он не рад тебе? — интересуется Гленн, потихоньку вовлекаясь в рассказ Эдана. Связь между ведьмаком и фамильяром кажется неловкой, сумбурной, так что Эдан даже не может говорить о ней спокойно. А ведь он казался таким собранным, когда пытался помочь Гленну и оттирал его от грязи.
— Я не думал о связи, пока её не обрёл, — отвечает фамильяр, покачивая кончиком ботинка. Оглядывается на примостившегося рядом ведьмака с такой ленцой во взгляде, как у сытого и довольного льва. И не думает его сгонять. — Сшивка была нужна для того, чтобы учиться. Она ни к чему меня не обязывала. И всё же, когда она разорвалась, мне стало не по себе. Даже собака чувствует разорванный поводок. А этот поводок ещё и тянулся к сердцу. Стоит трижды подумать, прежде чем привязывать себя к чему-либо.
Гленн осторожно касается пальцами груди, словно там остался след разорванных цепей. Затем выдыхает прохладный воздух и скидывает руку, позволяя ей вольно повиснуть, коснувшись травы и влажной почвы. Что-то щекочет его пальцы, затем тыльную сторону ладони. Гленн поднимает кисть и видит, как по коже ползёт майский жук. Нелепый, неповоротливый усатик. Удивительно. Они встречались Валентайну и в Англии.

Не думая над тем, что делает, Гленн протягивает руку вверх и сажает жука на штанину Эдана Нойта. Улыбается. Он чувствует себя немного пьяным, хотя вовсе не принимал алкоголя.
— Вот тебе новый фамильяр. Если старый не нравится.

Всё ещё светлый, хотя и не очень весёлый на вид — Эдан Нойт немного напоминает Вита — рыжеволосого; солнечного. Только тот был с улыбкой до ушей и ямочками на щеках. А Эдан похож на плавный свет от костра, тихонько потрескивающего в очаге. И хочется подбросить дров; и сблизиться — обжечь пальцы. Но тепло всё ещё есть, неоспоримо существует, согревая собой тот пятачок апрельского пространства, на котором устроились ведьмак и развоплотившийся лев.

— Договорились, Эдан, — Гленн щурится от солнца и помахивает носком свисающего со ствола ботинка. Тоже промокшего, ведь лапы льва в момент обращения увязли в весенней слякоти. — В следующий раз, когда встретимся, я расскажу тебе, какой момент мне больше всего понравился — и попробую угадать твой. А до тех пор, — он жмурит правый глаз, а левым разглядывает сойку в ветвях над головой. — Буду делать вид, что мне нельзя к тебе подходить. Вот такая мотивация.

Глупость, наверное? Валентайн давно не чувствовал желания поднять кому-нибудь настроение. А тут... сбой механизма. Один взгляд на Эдана Нойта; зацепиться краем глаз — и самообладание начинает хромать. Хочется сказать что-нибудь дурашливое, зачерпнуть его из озерца меланхолии, которое Гленн успел себе нарисовать. А Эдан Нойт, как маленький пугливый карп, всё равно отплывает ко дну, уловив тень льва над водоемом.

— Нет-нет, "сожаление и беспокойство" имеют значение, — Валентайн покачивает головой, продолжая смотреть в кроны деревьев, а не на Эдана. — Ты сказал "быть слабым и выглядеть слабым — разные вещи". Но если твой фамильяр упадёт, ты испытаешь сожаление и беспокойство, а не уверенность в том, что он силён. Вот поэтому я не хочу позориться перед другими, — и по той причине они двое встретились среди деревьев, за стеной общежития.  —   Что до моего истинного... понятия не имею. Вот когда он будет нуждаться в помощи — тогда и узнаем.

Думать об Адриане в таком ключе — непривычно. Даже неловко. Гленн снова вспоминает их первую встречу, после которой ведьмак стал его избегать. По-хорошему, стоило сразу провести черту. Показать своё безразличие. Может, тогда Адриан бы просто сделал сшивку, и между ними не повисло этой невнятной неловкости.

— Для кого-то потеря сшивки — освобождение. Но думаю, какое-то время моему ведьмаку точно было херово. Даже если он это скрывал.
Гленн усмехается и накрывает глаза ладонью. Солнце греет кожу. Удивительно — его совсем не напрягает то, что Эдан рядом. Куда подевались инстинкты, которые говорили ему держаться от других подальше? Позволил себе устроиться в уязвимой позиции, и как будто совершенно не переживает по этому поводу. Тепло огня околдовывает.

— Несчастную жизнь? — Валентайн убирает ладонь и поворачивает голову, наблюдая за действиями Эдана Нойта. — Почему это у него с тобой будет несчастная жизнь?
На этом моменте Гленн всё-таки скидывает ноги с бревна и принимает сидячее положение. Потягивается, разминая позвоночник. Сжимает и разжимает кисти. Жук ползёт по пальцу Эдана, с помощью своего крошечного ганглия выбирая единственно верное направление — вверх.
— Мы в детстве играли с такими жуками, — неожиданно для себя признаётся он, слегка кивая в такт словам. — Их называли "doodlebugs". Жучок-дурачок, — тихий смешок. — Собирали в коробку много разных насекомых и смотрели, что они будут делать.
Дальнейшее развитие событий представить несложно — на каких-то бойцов ставили монеты или занятные вещицы, другим подрезали крылья, чтобы не взлетели, когда коробка откроется и в неё заглянет несколько пар любопытных мальчишеских глаз.
— Когда я вырос, то узнал, что "doodlebug" называют немецкую крылатую ракету. И тогда подумал, что мы не меняемся, — он провожает жука взглядом, а тот растворяется в солнечном свете, уменьшаясь до точки и вскорости исчезая совсем. — Меняются игрушки. Только и всего.

"Связь" — тоже игрушка, которую доверяют только подросшим детям. И с которой они всё равно не могут справиться. Разве что, сказывается время, потраченное на усвоение культурного кода и правил жизни в обществе. Именно это не даёт им переубивать друг друга. А не то, что они "взрослые".

— Ведьмак меня избегает. Может, ты его видел на ваших общих занятиях. Такой маленький, белобрысый очкарик с заносчивым выражением — это мой. Адриан Длинная Фамилия. Но я его зову Йен.

И ведь Валентайн не бросает слов на ветер. Раз сказал, что прочитает "Парфюмера" - значит дал Эдану крепкое обещание будущей встречи. И он пройдёт шелестящий страницами путь сточных парижских канав и обветшалых улочек.
Чтобы в конце встретиться с Эданом — таким непохожим на атмосферу его любимой книги. И взглянуть чуть дальше его улыбки, золотистых локонов и безупречной успеваемости.

Сделать то, чего он так и не смог со своим ведьмаком?   

Ладонь Эдана касается его волос, и неожиданно для себя Гленн не отстраняется, и даже не дёргается. Если рядом с Йеном воздух кажется тяжелым и наэлектризованным, то сейчас дышится легко и свободно.

Несоответствие. Они с Эданом впервые столкнулись лицом к лицу, а Валентайну уже хочется сказать ему что-то приятное. И чтобы не убирал руку. И он даёт себе кредит за кредитом, убеждая, что в этом нет ничего такого, он всего-навсего устал, и достаточно того, чтобы рядом оказался опрятный и дружелюбный человек, чтобы почувствовать себя комфортно. Смущение, скрытое за шуточками, долгие притирки - к чему это всё? Если Эдан здесь и сейчас не против погладить его по волосам.

Когда в последний раз кто-нибудь так касался его волос? Валентайн то и дело поглядывает на Эдана Нойта, но тот хорошо прячется за вежливой улыбкой. Слишком хорошо. Это обманывает Гленна. Ему начинает казаться, что для Эдана доброта и ласка — что-то само собой разумеющееся. Он таков, потому что обитает в таком мире.

И своего фамильяра Эдан ценит, несмотря на то, что спрашивал о сшивке. "Я верю, что он сильный; беспокоюсь за него; хочу поймать прежде, чем он упадёт". Звучит так, словно и смысла нет исследовать этот вопрос. Хотя прежде Эдан сказал, что ни он, ни его фамильяр не были счастливы от того, что обрели истинного. То ли клубок чересчур запутан, то ли в чём-то Эдан Нойт лукавит. Хочет ли Валентайн в этом разобраться?

- А если остальные будут думать, что ты плохо на него влияешь, Эдан? - он дёргает за другую ниточку, переключая внимание с собственной слабости и нежелания демонстрировать её окружающим, на отношения ведьмака и его фамильяра. - На это тоже плевать?

Валентайн знает, что в академии есть и те, для кого важно иметь вышколенного истинного как символ статуса. Позор второй половинки - это их позор. Но позиция Эдана всё ещё остаётся в глазах Гленна неопределенной. Ведь Эдан Нойт - оплот благополучия и успеваемости. Тот, о ком без преувеличения можно сказать "один из лучших учеников". Раз даже Валентайн, любитель отсиживаться за задней партой, слышал о нем.

Когда Эдан говорит об изменениях и заглядывает ему в глаза, Гленн отводит взгляд. Может ли измениться человек, который и так под каждую ситуацию вынужден адаптироваться? Становиться лучше и увереннее в себе - сколько бы он ни пытался, обязательно случается что-то, что расставляет всё по своим местам. Что-то, что заставляет его в очередной раз почувствовать себя маленьким мальчиком. И скрыться, прежде чем кто-то успеет это разглядеть. Он только Эдану позволил... и то слегка-слегка. Когда тот провёл ладонью по его голове.

А Эдан знает Йена. Даже сидели рядом на своем ведьмачьем занятии. Видимо, хорошо запомнился, раз едкое описание, которым Валентайн его наградил, сработало.
- Может, он просто глупый? - фамильяр пожимает плечами и самодовольно усмехается. - Родные души должны друг друга дополнять, значит я умный, а он - глупый.
Потому и бегает от Валентайна... или Валентайн от него. Но об этом удобнее умолчать.

То, что делает Эдан дальше, заставляет Гленна растеряться. Он почти протянул руку в ответ, но привычка слишком долго анализировать людей спасла его от неловкого момента.

На несколько мгновений стало тепло, даже горячо, а потом он почувствовал, что ткань учебной формы высохла. Похлопал ладонью по рукаву и удостоверился, что она и вправду сухая. Будучи фамильяром, немудрено и позабыть, что ведьмы способны на такие штучки. Гленн пошевелил ногой в ботинке - даже там сухо. Как будто львиные лапы и не шлепали по весенним лужам.

- Круто, - выдохнул он, пытаясь отделаться от ощущения, будто его целиком засунули в электросушилку для рук. И тут же поймал себя на мысли - а ведь ведьмак впервые показывает ему свои магические трюки. Но сушка формы не похожа на уникальную способность. Вот у Йена это что-то, связанное с электричеством.

- Слушай, Эдан, - Валентайн задумчиво проводит рукой по затылку, цепляя пальцами кончики волос. - А какая у тебя магия? Я вот даже и не скажу с первого взгляда, какой ты ведьмак.

Тянет не то протестовать, не то закатить глаза, когда кто-нибудь говорит: «вы привязаны друг к другу на всю жизнь». Как Эдан сейчас. Наверняка Йен думает так же. Считает его своим пушистым брелком, сорвавшимся с кольца.

— А может и окружающим с ним работать, — упрямится Гленн, усаживаясь на бревне прямо и складывая руки на груди. — И со мной. Вдруг мы решимся на сшивки. Или просто будем... по-отдельности. Ведьмакам так-то и не нужны фамильяры. Источник энергии? Допустим. Но если тратить энергию разумно, то никаких источников не потребуется. А ручного льва можно найти в цирке.

Как-то вывалил всё... спонтанно. Сам удивился. Будто оно копилось уже давно, и последние слова Эдана переполнили сосуд. Да, его волнует мнение окружающих. Почему? Вообще неясно, ему самому это кажется нелепым. Это же не круто — париться за чью-то реакцию, мысли, сказанные за спиной слова. А он не какой-то там неуверенный в себе омежка.

Поковырял носком кроссовка мокрую от дождя землю. Теперь и перед Нойтом неловко. Он ведьмак, что ему этот фамильярский скулёж. Всегда будут те, кто лучше, просто потому что им повезло.

Хотя повезло ли Эдану? Вот Гленн его слушает, и кусочки пазла формируются в картинку. Теперь понятно, почему лев позволил ему погладить себя по голове. И вообще потянулся, как к лучику света. И это чувство, будто нашёл кого-то «особенного» — просто фальшивка. Навеянное. Иллюзия.

Сосредоточиться — так Эдан сказал. Валентайн сложил руки в замок и отвернулся. Птичьи голоса перестали его отвлекать. А что за ними? Пустота.

Конечно, хочется потрогать. Да чего греха таить — повалить его в траву, пусть мокрую. Зарыться пальцами в его золотистые волосы. И отключиться от реальности, последний раз заглянув в травянистые Нойтовы глаза. Только это всё — ненастоящее. Картинка в порно-журнале.

— Теперь понимаю, — размыкает пальцы и встряхивает головой. — Даже жаль, — слова не идут. Как подобрать? — Мне казалось, я правда что-то чувствую. Но... нет.
Просто попался, как моряк на песнь сирены. Лучше бы Эдан сразу сказал. И не гладил его по голове. Черт побери, почему это было так приятно. Сколько раз Нойт пользовался этим трюком с нечистым замыслом?

Валентайн встал с бревна и поправил задравшуюся рубашку.
— Спасибо за одежду, — это вроде как должно было нарушить неловкое молчание, но как будто сделало только хуже. Пришлось смириться. — Так себе получилось, ага. Но книгу прочитаю.

Может, это что-то изменит. Или наоборот, только укрепит Гленна в том, что даже его смятение сейчас — фальшивка. И всё-таки, если он растерян, значит что-то было? Ведь ему не всё равно, и отчего-то трудно заставить себя взглянуть на Эдана. Нет, в чувствах теперь не разобраться. Вдруг Эдан опять использует магию. А посоветоваться не с кем. У него в этой дурацкой Академии толком и нет никого. Неудачная сшивка и ведьмак, который его избегает. И девушка, для которой он занимает место в тренажерке. Какой-то набор неловкостей, а не круг знакомств. Теперь ещё и Эдан Нойт.

— Я пойду.

Хотел добавить что-то типа «со мной уже все окей», но не стал. Сунул руки в карманы брюк и зашагал в сторону общежития.