[mask][status]Dead-Bird[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/82/f2/79/618109.jpg[/icon][lz]<div class=lz-name><a href=https://kindredspirits.ru/profile.php?id=79>Адриан Елита-Лихтенберг</a>, 17</div> <div class=lz-text>Domingo en fuego,<br>I think I lost my halo</div>[/lz][/mask]
Не тряси ногой. Не дергайся. Веди себя спокойно. Не привлекай внимание.
Весь мир – сотни, тысячи, миллионы, квинтиллионы сенсорных сигналов, которые он не может, восприняв, преобразовать в целостные картинки. Он слышит слова, но не складывает из них смыслы, он различает цвета, тени и свет, линии и их изгибы, но не может уловить образы. Кажется, от него препарировали что-то, что помогало ему складывать ощущения в восприятие. И теперь он медленно катится по наклонной, подчиняясь инерции происходящих вокруг событий.
Tabula rasa. Нет, кто-то подло, вдавливая инструмент в поверхность с силой и яростью, исчеркал всю поверхность. Теперь старое не различишь, а новое не напишешь. Кто-то – наверное, он сам.
Смотрит на мир сквозь пальцы и хочет накинуть на голову старый добрый капюшон, совершенно не предполагаемый аккуратно выглаженной и достаточно строгой формой учебного заведения. Сидя за партой, Адриан заламывает пальцы и всматривается в окно, пытаясь отстраниться от того, что есть, что было, что будет. Там, за окном, кружась, падают снежинки. Двор манит своими просторами, и пока еще – неизвестностью. И ей же пугает, как пугает и все вокруг.
Недолгое время пребывания в Академии с начала зимы плюс две пары еще не равняется полному пониманию того, что происходит вокруг.
Простая математика с примесью шизофренических домыслов.
Впрочем, разве не безумие сам факт того, что он здесь находится? Все эти рассказы о Потоке, магии, скверне, ведьмаках, фамильярах. Он верит – он должен верить. Даже если внешний мир за одно лишь упоминание обречет его на приют в четырех белых стенах с мягкой обивкой.
Но внешнего мира больше нет.
И внешнего "его" тоже нет.
Лишь следы на дощечке, которые напоминают о том, что он был и что он прячется где-то за этими неровными линиями.

Хочется курить.
Арье кусает губу до боли и сильнее давит на обкусанные пальцы, чтобы присмирить себя. Новые знакомства, новые лица не приносят ему ни капли радости. От них хочется сбежать, отстраниться. Тот еще бред – но Адриан не может отделаться от ощущения, что они что-то знают. Что шепчутся за его спиной и презирают его за факт лишь существования. Он может сказать себе заткнуться. Но мысли непослушно разбегутся в стороны, чтобы спустя пару мгновений тишины восстать вновь.
Он прикрывает глаза и кладет голову на скрещенные за столом руки, утыкается носом в предплечье. Кабинет постепенно наполняется иными студентами, решающими бросить вещи или провести остаток длинной перемены в аудитории. Адриан снова отворачивается к окну и отсчитывает минуты.

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (22-12-2025 14:17:52)

Новые лица привлекают его лишь на доли мгновения, они отзываются неприятным беспокойством, сосущим где-то под ложечкой, а потом спешит вернуться к рассматриванию происходящего вовне. Будто бы статичный зимний пейзаж может показаться ему более уютным, нежели стены аудитории, наполненные незнакомыми голосами, запахами, красками.
Снег.
Тут его непривычно много.
И оттого кажется, что здесь мир не сходит с ума. Что он здесь более нормален, что где бы то ни было снаружи, где уже не первый год новогодние елки стоят на фоне голой неукрытой зелени. Глобальное потепление... кажется, новостные заголовки списывают все беды на него. И иногда еще и на заговоры владельцев крупного бизнеса и политиков.
Адриан, впрочем, не помнит, когда в последний раз открывал новости.
Иногда ты попросту слишком зациклен на том, чтобы хоть что-то сделать со своей жалкой жизнью, что проблемы всего мира попросту отходят на второй план.

Задумался. Это было ошибкой.
Приближение Арье уловил лишь тогда, когда юноша (видимо, одногруппник?) склонился над партой, опираясь о нее рукой. Поляк вздрогнул. Он оторвал голову от столешницы и вперил в незнакомца взгляд. Ощетинится, оскалит зубы, залает – только до боли стиснет челюсти и неуютно поежится. Ему нужно вести себя хорошо. И неважно, что от коротко брошенного представления веет холодной вежливостью, отчего на языке вертится колкое: "Мог бы и не подходить". Формальности... как много формальностей. Протянутая рука – разве не нечто из той же оперы?
От этого на миг становится тоскливо.
Будто бы что-то было не так, но, как бы ни присматривался, Елита-Лихтенберг не мог разгадать, что именно.
Бирюзовые глаза касаются лица студента, и тогда между темных бровей пролегает складка сомнения. "Гленн". Так он называет себя. Смутное, слишком размытое узнавание – Адриан почти цепляется за него, он почти готов объяснить им это недовольство, будто бы он должен был ждать от своего знакомого совсем иной, совсем не такой равнодушной реакции.
Но. Разве они знакомы?
– Адриан, – бросает поляк растерянно.
В его голове обрывки воспоминаний, множество имен – как записная книга. "Если я тебя знал, то не смог бы забыть". Тогда почему не может выудить, выскрести хотя бы крошки из под дивана?
Он ощущает стыд. Сперва, потому что не смог вспомнить, как ни старался. Потом – когда протянул свою изъеденную последними месяцами руку.
Боялся ли он, что стоящий напротив тоже его узнает? Узнает, но, в отличие от самого Адриана, выцепит из череды фотокарточек памяти нужную, припомнит, что где-то его видел, что знал? И тогда Арье придется криво улыбаться, делать вид, что он что-то помнит, что он совсем не против найти осколок прошлой жизни там, где пытается от нее укрыться. Что его не тошнит от неловкости этой встречи и всего-всего происходящего...
Мелкая дрожь выдавала его нервозность.
Но, если тех жалких миллисекунд, что руки еще висели, не соприкоснувшись, можно считать достаточными – в глубоких и прохладных голубых глазах так и не проскользнуло столь ожидаемое вспоминание.

Возможно, Адриан еще просто недостаточно хорошо понимал, во что ввязался. Ведь в следующий миг, когда рука британца сжала его крепко, он оцепенел, не в силах отвести взгляда от его глаз. Его пальцы пробило током, что тут же ударил с болью вверх по руке, отозвался напряжением во всем теле, выбил из строя узлы сердца, диафрагмальные мышцы, заставил Арье на доли секунды почувствовать, будто бы мир погас.
В этот момент у кого-то мог рябью пойти экран телефона. Помехи могли перебить звук из наушников.
Но между ним и Гленном повисла тишина, вместе с которой пальцы одногруппника все сильнее, болезненнее стискивали худую ладонь поляка. Елита-Лихтенберг не сопротивлялся. Он даже не решался сделать первый вдох. Ему казалось, через это прикосновение он чувствовал чужую потерянность, как свою, он ощущал нечто на грани отчаяния и... разочарования?

Адриан выдернул руку резко, выпутал тонкие пальцы из крепкой паучьей хватки и с ноющей болью в груди все-таки впустил в легкие поток воздуха. Мысли смешались. Как он хотел затребовать у Гленна ответ на вопрос, что он сделал. Как он хотел найти простое и понятное объяснение. И как он понимал, что понятного объяснения не будет.
– Хорошая шутка, – неправда, даже если бы шутка, он бы не оценил.
Голос прозвучал хрипло, сопровождаясь неуверенным смешком, пока ведьмак судорожно скрещивал руки на груди и, ссутулившись, отстранялся назад, будто бы пытаясь вжаться в парту. Пытаясь закрытья. Раствориться. Взгляд его тут же оставил Гленна, и теперь искал себе хоть что-то, за что смог бы зацепиться.
Эмоции. Арье еще не мог различить их тона, но ощущал, как они сдавили его черепную коробку вместе с новыми ощущениями. Он пытался сказать себе собраться – голоса меркли, как будто бы их источники накрыло лавиной. В ушах стоял шум.

[mask][status]Dead-Bird[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/82/f2/79/618109.jpg[/icon][lz]<div class=lz-name><a href=https://kindredspirits.ru/profile.php?id=79>Адриан Елита-Лихтенберг</a>, 17</div> <div class=lz-text>Domingo en fuego,<br>
I think I lost my halo</div>[/lz][/mask]

Гленн уходит. Адриан не пытается его догнать. И все последующие занятия, мимолетные пересечения, подкрепляющие  его первоначальную догадку, веют лишь запахом соленого морского бриза.
Нет, это все должно было произойти не так. И Адриан не должен бы был предстать перед своим фамильяром в таком жалком свете. Не должен был пугаться. Не должен был...
Какая теперь разница?
Разницы никакой, но ведьмак злится на себя, коротая одну ночь за другой. Он вписывает произошедшее в свой длинный список поводов ненавидеть себя. И перечитывает его перед сном каждый раз, отчего спит совершенно дурно, тщательно пережевывая эту мыслительную жвачку и удивляясь, что она до сих пор не утратила свой вкус.
Или ее вкус — самовоспроизводимая галлюцинация?

Он долго рассматривал себя в зеркале, когда срезал волосы. После нескольких лет длинной стрижки укорочение воспринималось совсем непривычно. Перекраситься в светлый — стереть еще больше участков минувшего и расчистить фрагменты на дощечке.
Потом дальше.
Больше.
Все, что осталось в том промежутке резкого спада, вызывает отвращение, и Арье заботится о том, чтобы не осталось ни единого явного следа, по которому можно бы было его раскусить, его прочесть, узнать то, чего знать бы он дать иным не желал. Паранойя следует за ним по пятам — она практически становится его близким другом. Как и навязчивые идеи, которые селятся в его голове с каждой новой лекцией.

Судьба не каждому дает шанс. И если он здесь, он не может оступиться в очередной раз.

Но он все равно затягивает, думает, что справится сам, а потом раз за разом бьет себя электричеством.

На календаре пятое мая. Адриан любит символичные числа, поэтому намеренно дожидается даты, прежде чем подкинуть анонимную записку с предложением встретиться в оранжерее. Он, верно, опасается, что, если спросит прямо или укажет имя, Валентайн снова сбежит. И они продолжат игру в догонялки, где каждый не знает, что на самом деле хочет поймать или от чего хочет сбежать.
Они продолжат бегать, путаться в нитях, пытаться их рвать — но никогда не уничтожать по-настоящему. Арье не ищет связки. И даже удовлетворяется тем, что слышит, что не ищет ее и Гленн. Он еще не понимает мотивов. Но ему нужна надежда, за которую он цепляется дрожащей, но крепкой хваткой.

В оранжерее тепло и влажно. Свет проникает внутрь сквозь остекление. Но из-за обилия растений здесь все-равно немного сумрачно. От обилия запахов растений может закружиться голова.
Это место хорошо подходит для размеренных прогулок. Но Арье не настроен для того. Он ждет, давя заевшее в груди волнение. Пытаясь решить, что будет делать, если Гленн не придет.
Над ним склоняются листья расползшейся по стене монстеры. И он в задумчивости изучает их взглядом, пусть и смотрит как будто бы сквозь.

Ожидание длится не так долго, и одновременно, кажется, длится оно целую банальную вечность. В этом замершем мире, где отсутствует ветер, нет и иные способов узнать, что прошло всего несколько минут. Даже шипение опрыскивателя — звучало равномерно и сливалось в фоновый шум.
Потом Адриан чувствует то, что чувствовал каждый раз, когда нить оказывалась особенно близка. Внутреннее напряжение, покалывание в пальцах, неизбежное понимание.
Это как сила притяжения. Чем ближе — тем сильнее тянет.
А когда слишком близко — начинает отталкивать.

Удерживает в пальцах зеленый лист, отпускает его, в последний раз касаясь гладкой поверхности экзотической лианы. Хочет спрятать руки в карманы. Заставляет себя оборвать порыв на половине пути.
Он знает, что Гленн пришел.
Но колеблется, будто пытается понять, когда правильнее будет обернуться и дать о том знать, когда правильнее будет поприветствовать. Впрочем, почему же будто?

Он наконец различает шаги. Отсчитывает три ровные соударения поверхности обуви с поверхностью.
И, прежде чем раздается четвертый, поворачивается.

Гленн снова в той же своей форме с зелёным галстуком, кажется, он зашел сюда сразу после занятый — судя по рассыпавшимся, разбежавшимся минутам же, где-то задержался. Он портит своими ходами компас Адриана, не дает ему, подобно Шерлоку, собрать мир по кусочкам.
Арье рассматривает его. Больше он не пытается предугадать ничего, кроме простого: что он чувствует от этой встречи. Но их связь не так сильна, чтобы можно было уловить оттенки без прикосновения. И поляку не остается ничего, кроме как пытаться предугадать скрытые за непроницаемыми серо-голубыми глазами ответы.

Как близко он должен будет подойти, прежде чем будет уместно поздороваться? Чтобы поздороваться не оказалось криком издалека и не было запоздалой реакцией?

Кажется, он упускает этот момент.

— Я рад, что ты пришел, — говорит поляк. Губы его надламывает легка улыбка. Искренняя ли, просто ли элемент вежливости — он вряд ли ответит. И вряд ли захочет отвечать. Он чувствует, будто бы в этом оранжерее рождается ураган, он закручивается, стягивает к себе все — и они еще на периферии.

Прозвучавший комментарий — прилетевшая откуда-то ветка. Адриан почти инстинктивно тянется проверить, не попало ли что, в волосы, но вовремя себя останавливает.
— Сделал что? — спрашивает он, слабо склонив голову набор.

Нет, искренне не понимает. Сжимает зубы, чтобы не задумываться, что что-то не так.

На этот раз... все должно быть так.

Тишина. Неуютная, обволакивающая, как воды соленого океана, что не мерно покачивают тебя на поверхности, баюкая и давая какую-то хрупкую надежду, но что неизбежно тянут на самое дно. Лишают слуха. Лишают зрения. Пока не остается ничего, кроме вкуса соли и горечи, забивающих ротовую полость и сводящей все нервы судорогой. Ничего, кроме давления, обхватывающего со всех сторон и сдавливающего в своих тисках.
В груди скапливается влагой вязкое противное чувство. Тревога. И Адриан силой заставляет себя не сжать голову в плечи и не прикусить губу, но невольно отводит взгляд, чтобы не видеть этого испытывающего внимательного взора Валентайна.
Адриан пытается понять, в какой момент сделал что-то не так. Пять минут назад и в волосах его запуталась паутина? Утром, когда решил, что волосы нет смысла укладывать, и теперь они вились крупной волной? Вчера? Позавчера? Раньше? Масштабнее?
Он хочет соответствовать — Гленн будто бы вбивает ему под ребра колья и заставляет снова и снова ощущать, что он не может. И от этого поляк неуютно ежится. Кажется, чем больше он думает, чем чаще взгляд его касается напряженного выражения фамильяра, тем сильнее ему хочется исчезнуть.
Все должно быть в порядке. На этот раз он все сделает правильно. Но, кажется, нет, он уже потерял свою возможность переменить это. И еще хуже — он все тот же запуганный подросток, и это подливает в чан едкость обиды и разочарования в себе.

— Я хотел, чтобы ты пришел не за тем, чтобы ты искал недостатки в том, как я выгляжу, пан Валентайн, — выдохнул Арье. Акцент в его словах читался еще явно. Когда-то он достаточно отработает произношение, чтобы хорошо скрывать его за общем стилем произношения, но пока прошло слишком уж мало времени.
Руки сами собой тянутся, чтобы сцепиться на груди. А пальцы сжимают предплечья, сдавливая до боли.
Он ведь продумывал что сказать? Почему сейчас, наедине, это становится таким сложным? Может, потому что воображаемый Гленн не смотрел на него так, словно готов сейчас же размазать по стене, развесив его внутренности рядом с крупными резными листами тропической лианы?
Елита-Лихтенберг практически уверен, что фамильяр этого не сделает. И, возможно, что больше смерти он боится как раз-таки этого осуждающего взгляда, который почти заставляет его забыть обо всем, что он хотел, и начать оправдываться.
"Ты дурак, Елита-Лихтенберг, полный дурак".
Адриан старается смотреть на Валентайна стойко. То, что он не ушел, что он вообще пришел должно хоть что-то значить.
— Я долго думал. Наверное, я допустил ошибку, оттянув нашу встречу столь сильно, — он посмотрел в глаза Гленна и немного нахмурился, непроизвольно кусая губу.
— Мы с тобой связаны, и сейчас я понимаю, что ты нужен мне.
Он не любит просить. Он говорит эти слова сквозь собственные сомнения, тревоги и гордость, потом долго смотрит на Валентайна.

Ти-ши-на.
"Ты издеваешься надо мной, Валентайн", — мысль проносится в голове ракетой, взрывается сверхновой, сотрясает выдержку поляка и заставляет его пустить по пальцам ток, что тут же жалит предплечья. Это срабатывает, подобно шоковому ошейнику. Воздух вырывается сквозь зубы Елиты-Лихтенберга, зрачки расширяются от боли, а жар эмоций отступает — скапливается где-то под кожей, сжимается в тугой комок и лишь злобно скалится в ответ на вмешательство Über Ich.
Это победа над Оно дается на сей раз слишком легко. И эта легкость обещает — Адриан повторит этот трюк снова и снова, пока не привьет черному зверю выученную беспомощность.
Адриан не знает, что выученная беспомощность — миф. Он немного отстал от этой жизни и верит, что насилие хоть что-то решает. В том числе, насилие над собой.

Гленн ничего не говорит. Но его лицо теряет былое яростное выражение, отчего кажется, что еще немного, и он что-нибудь да скажет. Или кивнет, качнет головой — малейший знак, который Ведьмак сможет трактовать однозначно — это было нужно ему и этим Фамильяр его обделял. В его движениях не было подсказок, они могли значить все, что угодно. Они могли не значить ничего.

Поляк убеждает себя, что ему нужно время подумать. Не находя себе места, вычитая минуты, он смотрел по сторонам и пытался сыскать в этом созерцании немного душевного спокойствия, чтобы продолжать находиться здесь, продолжать разговор, не требовать ответов здесь и сейчас. Внутреннего равновесия не хватает. Мысли мечутся из стороны в сторону. Адриан — юнец, у которого кипит кровь и который хочет немедленных решений, но он пытается вести себя неуместно взросло.

Он переводит на Гленна взгляд слишком резко, стоит тому только подать голос — тем самым выдает, что ждал. Но Фамильяр не спешит отвечать, и вместо этого дергает ниточки, ведет свою линию разговора, будто бы намеренно обделяя Елиту-Лихтенбергера в инициативе. "Я не буду тебя слушать, и делай с этим, что хочешь", — кажется, говорят прохладные серо-голубые глаза, и где-то в глубине души рождается тихое возмущение.
Адриан и сам не отвечает сразу. В горле ком, он глотает воздух, поправляет очки.
— Я думал, что тебе понравится, — бросил Арье, не вдаваясь в подробности. Он не хотел говорить о том, что здесь красиво и спокойно, что это место кажется хорошим для разговоров один на один — ему сейчас казалось это лишним, будто бы он не мог бы открыться больше, чем уже сказано.
Возможно, если он раскроется больше, Валентайн сочтет его нюней и слюнтяем — возможно, после того, что он уже сказал, Фамильяр так и считает. Это похоже на игру, в которой невозможно выиграть. Правил нет или они написаны на каком-то непонятном языке.
— Тем более, на улице начался дождь.
Тихое постукивание по стеклянной крыше раздавалось уже со всех сторон, превращаясь в равномерную мелодию. Снаружи наверняка было сыро и прохладно. И никакой май не мог бы сберечь их от забав погоды.

— Ну так, что ты думаешь? — все-таки переборов колебание, выдавливает вопрос Адриан. Он ждет. Делает шаг ближе к Гленну и все еще старается держаться стойко, даже если снова столкнется с оскалом на лице одногруппника.

Отредактировано Adrian Elita-Lichtenberg (30-12-2025 17:13:15)

Вопрос Гленна ставит в тупик. Адриан смотрит на фамильяра так, словно бы он задал сложнейший вопрос по математике — один из тех самых нерешаемых примеров. И не находится ответа.
— Мне показалось, тебе нравятся растения, — произносит он. Поляк и сам с трудом находит, что мог бы себе сказать. Возможно, он выдает желаемое за действительное и тащит Валентайна сюда больше по собственной прихоти. Вот и мысли о дожде разбиваются на миллиарды мельчайших капелек.
Как судьба может сводить людей, которые не могут договориться даже о погоде?
Непроизвольно Арье вскидывает бровь. Он не любит дождь. Виной и слабый иммунитет, и волосы, что после намокания превращаются в лохматое гнездо. Мокрая одежда, которая неприятно липнет к телу. Грязь под ногами. Капли на очках. У Адриана много поводов не любить дождь. Не похоже, что фамильяр думает о них так часто, как думает о них его ведьмак.
"Это обычная погода".
Туманный Альбион славится осадками... Адриан уверен, что не выжил бы там.

Но он не хочет рассуждать о дожде. Не хочет объяснять, почему им лучше остаться здесь, а не идти на улицу, рассказывать о причинах, почему ему не нравится такая погода.
Он стоит напротив и ждет... совсем иного.
Валентайн упрямо отказывает ему в этом. Причем, Елита-Лихтенберг убежден: фамильяр прекрасно слышит и понимает его.
Это ранит. Чужое молчание волком грызет его изнутри, переламывает кости, разрывает сухожилия и мышцы.
Он чувствует, что что-то делает не так. Не соответствует?
Адриан сжимает зубы. Хмурится и пытается рассмотреть на лице Гленна оттенок насмешки или издевки. Валентайн упрямо не подпускает его достаточно близко, чтобы дать прочитать, что у него на уме.
Его слова... звучат отчетливо. И провоцируют нервный смешок.
— Тебе так нравится говорить о погоде? — ведьмак с трудом сдерживает язвительное продолжение, но очевидно — приходится постараться, чтобы пригладить в интонации шероховатости раздражения.
Адриану кажется, если он продолжит, то обязательно сболтнет слишком много лишнего. "Треклятый бриташка", — ругается про себя, пока сверлит Валентайна взглядом. И пытается усмирить собственный гнев, что снова плещется изнутри, что обжигает стенки сосуда-тела. Поляк может ударить себя током. Опять же, ненадолго это поможет. Но что потом?
"Проще сразу зажарить себя на этом месте".

Адриан колеблется. Потом со всей имеющейся у него решимостью подходит ближе. Его пальцы касаются руки Валентайна, сжимают ее.
От волнения, от уже знакомого ощущения стук сердца отдает прямо в уши, он подобен колокольному звону, ударившему прямо в перепонки, к чертям разрывая вестибулярный аппарат.
Кажется, что на миг перед глазами мир меркнет. А потом взгляд наталкивается на серо-голубой взор Гленна.
Так близко и дышать тяжелее.
Пытаясь понять чужие эмоции, через нить непроизвольно выплескивая свои.
Арье хотел что-то сказать. Но с непривычки потерялся. Не нужно было этого делать. Мысль пришла поздно. Даже слишком поздно, чтобы отступать.
— Пожалуйста? — он выдохнул тихо.

Все казалось спокойным, слишком спокойным, и только поток пойманной бабочкой бился где-то под кожей, лишая дыхания и сбивая с хода мыслей. Он сжимает руку слишком крепко — меняется со своим фамильяром местами. Он пытается понять это ощущение. Запечатлеть.
Он смотрит в глаза Гленна и ждет.
Еще столько нужно сказать, понять, осмыслить. Ведьмак хочет выдавить слова сквозь зубы, но не находит верных формулировок. Все кажется не тем, не так. Остается только связь, пережившая вечность, и поляку не приходится сомневаться, что сейчас в ней нет ничего порочного. Он не хочет думать об оттенках. О том что в руках его она рвется, извивается, рычит и кусается.
О том, что Валентайн продолжает молчать, оставляя своего собеседника балансировать на краю обрыва.

А потом отступает.
Прохлада касается ладони, и во взгляде бирюзовых глаз потрескивается что-то сродни разочарования. Адриан сжимает пальцы в кулак, прижимает руку к груди на миг, будто бы пытается еще что-то удержать — но на ладонях его остаются лишь следы пыльцы, они скоро сотрутся, останутся воспоминанием таким же, как этот трепет.
Ему кажется, что он спятил. Разве не безумие, что столь непродолжительное соприкосновение может так оголить нервы? Воздух кажется наэлектризованным, дыхание не хочет восстанавливаться, а мысли съедают сами себя, хватая за хвосты. Ведьмаку интересно, чувствует ли Гленн то же. Но намеренно спокойное выражение лица Валентайна не дает ответов.
Смотря на него, Адриан тоже пытается вести себя сдержанно.
Он не дает черному зверю сорваться с цепи, он не дает ему растерзать персону, а потом зациклить в мыслях простую фразу: "Я мог бы постараться стать тем, кем ты хочешь". Отчего-то такое решение кажется сейчас легким. Фасад, который он возвел, еще недостаточно крепок. А еще стук крови в ушах заглушает голос Сверх-Я, не давая ему снова обрести контроль.

— У тебя на очках пятно.

От того, как неуместно звучит эта фраза, Адриан теряется. Он моргает, смотря на Гленна.
— Мелочи, — выдыхает он тихо, но все-таки заставляет себя снять очки и, прищурясь, попытаться рассмотреть злосчастное пятнышко, привлекшее внимание фамильяра.
Он мог бы счесть это за акт заботы. Если бы не последующий удар, заставляющий его выпустить очки из пальцев. Отшатнуться. Хватаясь за стену и чудом не срывая лиану, согнуться и болезненно выдохнуть, свободной рукой касаясь места удара.
По спине прошла дрожь. В мыслях не укладывалось то, что сейчас произошло. Это было слишком неожиданно, будто толчок — потом полет прямиком со скалы.

— Какого черта, Валентайн?! — наконец прошипел Арье и вскинул взгляд на Гленна. Он даже не видел его. Лишь силуэт, теряющийся среди разноцветных красок оранжереи. Очки тоже затерялись где-то в этом пространстве акварельной картины новичка.
Горло его сжало удавкой.
Гордость не позволила ему опуститься на колени и прямо перед фамильяром начать искать аксессуар, руками перебирая  каждый сантиметр земли.
Адриан стиснул зубы и напрягся. Воздух заискрился.