Итак. О птичках.

Я фамильяр. Уже две недели.

Две недели - срок, за который у нормальных людей вырабатываются привычки, а у меня — сомнения. Учебный план я видел. Он смотрел на меня так же, как и я на него: с взаимным непониманием и легким отвращением.

Дисциплины в этом семестре писались на маскулинном, а значит не самом изученном мною диалекте: "Фамильяры. Бои в звериной форме".

Бои. В звериной. Форме... Бои…

Очаровательно, не так ли?
Почти как кабаре, вот только без музыки и уважения к маникюру. Зато с куда большим количеством травм, которые позже назовут закалкой или опытом. Для благозвучия.

И что мне с этим делать? Просто любопытно. Все мои спарринги проводятся в горизонтальной плоскости, и, как правило, заканчиваются сигаретой, а не гипсом. Но ладно.

Листаю дальше: финансовая грамотность, медиаграмотность...

Пытаюсь понять, помогут ли мне эти лекции не обделаться в полете или хотя бы грамотно монетизировать свою смерть, если я все же расшибусь в лепешку. Но, возможно, я зря иронизирую. Финансовая грамотность, подозреваю, нужна для того, чтобы объяснять будущему мужу, почему деньги исчезли, а ты — нет.
Думаю, с этим я и сам как-нибудь справлюсь.

В общем пара недель занятий породили крамольную мысль: возможно, не тот храм науки я выбрал и только впустую трачу время.
А оно – время - товар скоропортящийся. Во всяком случае у меня.
Сами посудите. Сколько еще я буду таким? Молодым. Красивым. Неоправданно сексуальным для учебного заведения со строгим регламентом. Лет пять? Может шесть?

Тревожно. Очень тревожно.

На этом фоне прогулка по саду похожа на издевательство, почти неприличное. Здесь тепло и влажно, воздух сладок, как обещание, за которое потом придется платить. Кругом дурман, лилии, дикие орхидеи. Орхидеи, которые выглядят так, будто художник писал их с натурщиц, чья личная жизнь была насыщенной, а анатомия – сложной.   

Нравится.

Обстановка, безусловно, лучше, чем бетонные аудитории. А главное — никто не орет, что я неправильно сижу.
Хотя, если быть честным, неправильно я сижу всегда.
Просто сегодня это называют эксцентричностью, а не плохим воспитанием.

Я устроился на краю скамьи. Вроде бы не мешаю, но глаз цепляется. Ноги закинуты одна на другую, каблук медленно покачивается в такт лекции, хотя лектор, подозреваю, уверен, что в такт Потоку.
Пусть так.

Одет я, кстати, скромно. По моим меркам.
Черная юбка с завышенной талией - уставом не запрещена, а остальное - детали. Полупрозрачная рубашка, застегнутая ровно настолько, чтобы можно было сказать - случайно. Корсет под ней держит меня собранным и напоминает, что разваливаться можно только морально. Каблуки устойчивые, стратегические - если уж наебнусь на пути из сада, сделаю это с достоинством. И пиджак. Форменный пиджак, которому я еще не успел придать благопристойный вид, отчего смотрится он так, словно провел со мной ночь и еще не понял - стыдиться ему теперь или радоваться.

Что до настроения…
Томное.
Скучающее.

Кажется, сегодня таблетки решили, что я должен чувствовать все. А может снова эта толерантность к составу. В любом случае, мир звучит чуть громче, чем это нужно, а мысли слишком охотно лезут в голову.

Лектор говорит о симбиотических связях. О видах, которые не могут существовать друг без друга.
Я улыбаюсь.

Метафора слишком очевидная, чтобы ее не заметить, и слишком банальная, чтобы озвучивать. Он демонстрирует что-то с растением и горшком. Перчатки. Совок. Земля.

Очевидно, сейчас мы должны будем все это повторить. Улыбаюсь снова. Мои пальчики трогать землю не будут - они созданы для других поверхностей.

Все поднимаются, подходят ближе к столу. Я остаюсь на месте — вальяжно, безмятежно, делаю вид, что не слышал. Преподаватель делает вид, что не замечает. Мудрый человек.

И вот тогда я и почувствовал этот взгляд.
Не сразу. Сначала как легкое раздражение между лопаток, будто кто-то провел ногтем, но не дотронулся. Очень осторожно. И очень намеренно.

К взглядам я привык. Я ими завтракаю.
Школьники пялятся жадно. Клиенты оценивают. Преподаватели делают вид, что не видят, но видят всегда.
Этот не оценивает - прикидывает. Смотрит так, как смотрят на задачу, у которой несколько ответов и неясно, где правильный.

Я чуть меняю позу. Совсем немного, но так, чтобы стало ясно -  тело у меня не декор, а аргумент.

Каблук замедляет движение, паузы растягиваются. Даю ему возможность придумать обо мне чего-нибудь лишнего. Пальцы скользят по кромке скамьи — не нервно, нет. С ленцой. Так трогают вещи, которые уже считаешь своими, но пока не торопишься забирать.
Мне нравится думать, что он это видит.
Еще больше – если делает вид, что нет.

Потом поворачиваюсь. Сначала подбородок, после – взгляд. Варан. Ну надо же. И кто бы мог подумать.

Сухой. Угловатый. С тенями под глазами, будто со сном он видится редко и только по делу. Не то чтобы особо приметен, но я приметил. Девон, кажется. Еще один экспонат магического зверинца. Впрочем вру. Для столь нежного возраста чернильных инсталляций на его теле многовато. И правда запомнил. 

Мне вдруг становится интересно, каков у него хвост на ощупь. Ничего пошлого. Профдеформация и только. У меня, вот, длинный. Впрочем, как и у любой другой сороки.
И да, я все еще не говорю с эвфемизмом.

...смотрю в ответ.

Не потому что хочу внимания, а потому что люблю проверить, кто моргнет первым. Даю ему время отвернуться.
Не отворачивается.

Меня это почему-то забавляет. И возбуждает.
Немного.

Иногда достаточно одного взгляда, чтобы напомнить себе, зачем ты вообще выходишь из дома. Скука отступает.

Я улыбаюсь краешком губ — ровно настолько, чтобы это можно было списать на рассеянность. Провожу пальцами по линии ключиц – не лаская, нет, скорее проверяя, на месте ли кожа. Медленно, лениво, будто вспоминая, что у меня вообще есть тело и иногда его нужно учитывать. Большой палец задерживается у основания шеи. Там, где пульс всегда выдает больше, чем хотелось. Тонкий ремешок вокруг шеи вдруг становится ощущаемым. Придется поправить.

Я решаю, что на сегодня достаточно. Не потому что неинтересно – наоборот. Просто хорошие вещи стоит оставлять с недосказанностью. Оранжерея хороша, но становится тесновато.

Где-то здесь точно есть выход, о котором не пишут в планах эвакуации. Иногда полезно заранее знать, где можно исчезнуть. Особенно когда есть ощущение, что на то появилась причина.

Позволяю взгляду скользнуть по нему еще раз. Не оценивающе - обещающе – и без лишнего шума тихонько удаляюсь.

Отредактировано Vivian Rook (19-12-2025 14:00:23)

Вся моя игривость исчезает ровно в тот момент, когда на зубах начинает скрипеть грязь. Этот звук вообще плохо сочетается с образом человека, который пять минут назад был уверен, что контролирует ситуацию, а не тестирует сейчас почву своим лицом.

Не знаю, что на это скажут колени, травмированные чужим энтузиазмом и собственной небрежностью, но очевидно одно: им понадобится психотерапия. И бинт. Километры марли, чтобы аккуратно завернуть ту часть меня, которая решила, будто намеки — это универсальный язык, а не приглашение к насилию.

В общем, отбиваюсь как умею. То есть никак. Любые попытки сопротивления перехватывают быстрее, чем я успеваю осмыслить.

Колени принимают удар первыми — глухо, по-живому. Боль я терплю. Земля уходит из-под рук, ногти забиваются грязью, а тело вдруг перестает быть моим — его просто прижимают, вдавливают, раскладывают по поверхности.

Юбка тянется вверх сама, без спроса. Холодная земля касается кожи там, где не должна. Что-то царапает, обжигает, и все это слишком внезапно для сцены, в которой я не давал согласия.

Меня выкручивают резко, рывком, так что позвоночник отзывается коротким, неприятным щелчком. Контакт не мягкий и не жестокий — деловой. Как будто меня просто перекладывают в более удобное положение. Для него.

И вот тут до меня доходит: на лекции меня не соблазняли. Меня брали.

Как бы это описать…

Вот если бы у моей нервной системы были яйца, их бы сейчас сдавило до состояния философского просветления.

Он оседлал меня сразу, без возни. Колени по обе стороны бедер, вдавливает ровно настолько, чтобы я понял, кто тут снизу и зачем. Давит не всем телом, а точно. Экономно. От него тянет табаком, потом и чем-то металлическим. И еще — горячим. Телом, которое работает быстрее головы. На запястьях татуировки, темные, потертые, двигаются вместе с мышцами, когда он перехватывает меня за бедро. Руки сильные, грубые, не щупают — фиксируют. Но пальцы выдают напряжение.

Он смотрит сверху вниз, прищурившись, будто солнце мешает, хотя никакого солнца нет. Уголок рта дергается. Не улыбка — сигнал. Мне. Себе. Он доволен тем, как все сложилось. Взгляд прямой, плотный, давящий. Как у животного, которое уже решило, что добыча никуда не денется. Ему не нужно торопиться. Я под ним. Земля подо мной. Все уже случилось.

Нож вижу сразу.

Похоже этот тип оказался из тех, кто в детстве любил обрывать крылья бабочкам и смотреть как они беспомощно ползают. Я, конечно, тоже не бабочка, если только ночная. Но логику происходящего все равно не улавливаю:

Зачем выламывать дверь ногами, если для тебя ее и так оставили открытой…

Примерно это и читалось у меня во взгляде, когда он приставил нож к моему лицу.

Рукоять почти ластится к коже, и я отчетливо понимаю, что это не угроза, а демонстрация. Он не хочет резать. Он хочет, чтобы я знал, что может.

Знаю. Верю. Причин возражать не имею.

— Привет. Я — Секар. Познакомимся?

Голос у него уверенный. Уверенный, но не спокойный.

Я не дергаюсь, инстинктивно — нет. Тело напрягается само.
Дыхание сбивается, но я ловлю его. Через зубы.

— Так… — выдыхаю я, хрипловато — Вот этого в сценарии не было.

Говорю и сам удивляюсь: голос жив. Не сорвался.
Хорошо. Значит, я еще здесь.

Нож скользит ниже. Медленно. Почти интимно..
Я не отворачиваюсь. Не потому что смелый, а потому что, если дернусь, будет только хуже.

Когда его рука лезет под юбку — вот тут меня накрывает.
Не страхом. Нет. Яростью. Холодной и липкой.

— Эй, — резко, тише. Уже без иронии — Руки убрал.

У нас с моим членом нет ничего общего. Разумеется, я многое ему прощаю, но сейчас его отзывчивость оправдывать не хочу.

Секар улыбается. Конечно же.

— А ты точно парень?

Вот это — удар ниже пояса. Не буквально.

Он тычет не в тело, а в то, что, как ему кажется, должно меня сломить.

Я делаю вдох. Глубокий. Насильно ровный.

Смотрю прямо на него.

— Ты сейчас правда хочешь поговорить о моем члене, — говорю я медленно — Или просто нервничаешь?

Он замирает. Не полностью. Но достаточно.

Я чувствую — внимание смещается.

— Потому что если это второе, — продолжаю я уже жестче, — то ты выбрал очень тупой способ с этим справиться.

Нож все еще рядом. Я это помню.

Но он слушает. А значит — я еще могу говорить.

— Ты шел за мной, — говорю я, не повышая голос — Ты смотрел. Ты выбирал момент. И вот теперь… вот это?

Короткий взгляд вниз. На нас. На грязь. На бесстыже задранную юбку.

— Серьезно? — усмехаюсь я криво. — Это максимум твоей фантазии?

Я чувствую, что сейчас могу огрести и может даже сильно. Но и меня понять можно – я блять в бешенстве.
.
— Убери нож, — говорю я тихо. И это не просьба — Если ты собирался меня напугать — ты опоздал. Если трахнуть — ты все делаешь неправильно.

Риск. Я знаю.
Но отступать мне некуда.

— И если ты думаешь, что я сейчас буду умолять, — добавляю я, глядя прямо в глаза — То ты вообще не тем человеком заинтересовался.

Отредактировано Vivian Rook (24-12-2025 12:16:31)

Его извинения не успокаивают. Они работают наоборот. Как будто он пытается сгладить след тем же движением, которым только что его оставил.

«в детстве манерам не учили…»

Ну, конечно. Чуть что — виновато сразу детство.

Сарказм я оставляю при себе. Важнее то, что теперь он оправдывается. Это придает мне уверенности, что курс я взял верный. А значит у меня появился шанс не превратить ситуацию в то, о чем мы оба потом будем жалеть.

Глаз с него не свожу. Вслушиваюсь. Размышляю... не похоже, что он всерьез хотел мне навредить. Думаю, он напуган. И напуган очень.

Петунии. Грядки…

Он отмечает пространство. Значит все еще думает о последствиях. Значит с ним все еще можно вести диалог.

От того смелею. Начинаю диктовать уже свои условия.

И, надо отдать ему должное, он их принимает. Разумеется, не сразу. Конечно, нет. Он делает это с тем выражением, с каким обычно делают одолжение. Хотя я бы назвал это по-другому – облегчение. Просто признать он это не может. Достоинство – штука ломкая. Особенно у тех, кто минуту назад держал в руке нож.

Он складывает его медленно. Показательно. Проверяет, заметил ли я.
Я замечаю. Я не моргаю. Пока лезвие не исчезнет окончательно.

Это его веселит. Он играет. Он вообще много играет для человека, который только что вышел за пределы допустимого.

- А как правильно…

— Ты… — начинаю и тут же замолкаю. Нет, это просто немыслимо. Он еще и флиртует. Готов поспорить, стоящий член он тоже принял на свой счет. Я уже говорил, за его повадки я не отвечаю. Он как и этот Секар – не думает наперед.

Молчу.
Не потому что сказать нечего. А потому что сказать могу слишком много, а мне нужно ровно одно: выбраться отсюда и как можно скорее. Боюсь лишь одного - что если он передумает.

Но он слезает. Хвала небесам, он это делает. Почувствовав свободу, выдыхаю. Начинаю осматриваться. Мир вокруг словно чужой. 

Ладонь игнорирую. Как и весь этот жест "доброй воли". К нему я больше не прикоснусь.

Смотрю на себя – ткань растянута, местами порвана. Шов держится на честном слове. Это злит сильнее всего. Одежда не должна так выглядеть. Я не должен так выглядеть.

Стряхиваю грязь резким движением, брезгливо, даже нервно. Но делаю только хуже. Мне придется выкинуть все это. А еще лучше - сжечь.

Видеть себя со стороны я не могу, но представляю, как унизительно сейчас выгляжу – испорченный, грязный, полностью потерявший свое лицо.

Поправляю воротник с тем терпением, за которым обычно прячут желание сорвать все к черту, бросить и начать топтать.

Попытка подняться выходит скверной. Делаю это медленно и, как назло, неуклюже. Но вскакивать сейчас – значит дать телу право на истерику. А такую роскошь я позволить себе не могу.

Он снова говорит. Неловко. Объясняюще. Я смотрю на него с холодной смесью раздражения и усталости, сам не до конца понимая, что чувствую.

- Слухи, что ты гей?

Меня почти забавляет - его уверенность, что никто и ничего не заметил в нашем исчезновении была бы трогательной, если бы я не знал, как на самом деле это работает.

- Спасибо, не курю, - буквально выдавливаю из себя эту "вежливость". Хочется огрызаться, рвать и кусать. Но я уже видел, как быстро он срывается.

Я обхожу его стороной. Медленно. Без лишних движений. Даже сам не понимаю, почему так по-дурацки себя веду. Видимо тело решило, что таким образом оно станет незаметным. Знаю только то, что с Секаром рядом мне не по себе.

Сквозь зелень, у самого края тропы, белеет орхидея. Невозможная в этой грязи, слишком чистая, чтобы быть настоящей. Я смотрю на нее какое-то время, затем протягиваю руку. Срываю ее осторожно, почти ласково. Цветок лежит на ладони — такой хрупкий, невесомый. Смотрю на нее.

Потом сжимаю пальцы — не быстро, не яростно, а с той фатальной предопределенностью, от которой становится особенно пусто. Лепестки ломаются без звука, белизна исчезает, форма распадается. Я раскрываю руку, и раздавленный цветок падает вниз, исчезая в грязи.

— Вот что такое твои извинения, — произношу негромко, глядя в глаза. Не жду реакции. Просто оставляю это между нами.

А после медленно отступаю. Все еще не пойму, можно ли поворачиваться к нему спиной, но знаю другое: мне нужно уйти отсюда сейчас.

Потому что сил себя сдерживать уже не остается. А я ни за что на свете не позволю этому ублюдку увидеть моих слез.

Отредактировано Vivian Rook (28-12-2025 19:05:22)