– Выключи, – шепнул Модест соседу, за чьими потугами в мобилке с таким нескрываемым удовольствием наблюдал; мягко, но повелительно – так мать гонит спать своих детей. Он готов был пожертвовать нескончаемой социализацией ради полуночной охоты.

Сайрен уже несколько недель к ряду кошмарил самого себя, а заодно и всех окружающих. Ходил хмурый, протирал полы мешками под глазами, недовольно вздыхал и что-то там себе бубнил. Последнее, кстати, Модеста не могло не радовать: любое взаимодействие соседа с внешним миром было так редко и ценно, что он даже дневник завел, чтобы вести подсчет всего, что ведьмак сказал за день. А тут целый букет гундежа, ну не манна ли небесная! Парнишка, как какой-то дикий зверь, переполз на свою кровать – прям так, по столам и тумбам, словно сливаясь со стеной, – и укутался в коконе ожидания. Все просто – сегодня, с четверга на пятницу, он хотел голыми руками схватиться за чужие кошмары, что не давали проходу бедному мальчику. И практически полностью из добрых побуждений – нельзя же оставлять мальчонку в беде. А еще потому, что все ужасно чесалось от желания заглянуть в ужасы поглубже и посмотреть, какие сокровища они прячут.

Услышал шуршание блистера и с легким фырканьем закатил глаза – от таблеток тому мало легчало, а от настойки травяной, хранящейся под кроватью, глупышка стоически отказывался и почти дрался. Ну ничего, у него в кармашке есть другие народные методы. И сейчас он их все вывалит на свет, точные в своей результативности, как заржавевший столбнячный скальпель. Когда-нибудь отполирует, и начнет с…

– Сайрен? – Модест зовет его едва слышно, стараясь не тревожить, но убедиться. Остался безответным; тогда спустился со своей кровати и подполз тихо, как змей. Сложил голову на краю чужой постели, наблюдая за взволнованными движениями чужой груди, – Спишь, Сирена?

Не ждал от мальчишки подтверждения; тихо нашел юношеские напряженные пальцы и обхватил своей ладонью. Ведьмаку пока легче было искать потеряшек в плане снов через физический контакт. Почти бесшумно начинает вкрадчиво что-то мурлыкать, словно пытаясь загнать Сайрена поглубже в грезы. А вместе с ним и себя.

– Чувствуешь, как пахнет стеклом? То ночь баюкает раскаленный закатом в пустыне песок. Песок засыпает – и ты спи. Я расскажу тебе, что нашептал мне вышедший на охоту скорпион. Слушай…

Он не ожидал, что Сайрен его потопит. Теснота, душная и скользкая, схлопнула его в своих ладонях, как мушку. Хотел было взвиться, вскрикнуть, но наглая и беспардонная, она прихватила за горло и его, довольная еще одним попавшимся в ловушку воробушком. Только вот он себя все еще помнил. А еще помнил ее. Злостным рывком стопы тот расчертил густое и засасывающее, заставляя принять форму, подчиниться и стать твердью. Как только научился заново стоять на своих двоих, научился и слышать: где-то там, вдалеке, захлебывался, вибрировал и беззвучно плакал утопающий котенок. Ведьмак протянул руку, и оказалось, что котенок плескался все это время у него под самым боком.

Сайрен барахтался в беспросветности, и от того Модест практически не видел его самого – лишь жалкое подобие, заляпанный смолой эскиз. Раз тебя, мальчик, гнетут такого рода монстры, то и поступать надо с ними также. Как жаль, что мальчик сейчас этого не мог. Научим. Модест за шиворот подтянул парня к себе, обдавая теплом присутствия; показывает, что к нему пришли на помощь. А потом, вот так вот вселивши надежду, беспардонно запустил руку тому в глотку, откуда рвалась особо непроглядная тьма.

Ладонь, проталкивающаяся сквозь смоль, тоже теплая; только самые кончики ледяные  – то отпечаток собственной скверны, затаившейся и спящей под самыми ногтями.  Пальцы хватаются жадно, наматывают гниение, заполнившее мальчонку. Потом на мгновение останавливаются, чуть подрагивают, обожженные: кажется, он споткнулся о чужое сердце. Если сейчас Сайрен и мог что-то видеть, так это только алчно сверкающие белки его глаз. Таких дорогих артефактов он еще в своей жизни не видел, а тут ему было дозволено прикоснуться. Так тяжело устоять и не забрать его с собой.

– Дыши, – приказ глухой, поглощаемый этим скверным аквариумом. Модест, едва ли не плача от жалости к себе, как опытный садовник вырывает ростки скверны из чужих легких, оставляя юношеское сердечко в покое. Дает Сайрену отдышаться, выкашлять весь деготь; самые цепкие корни оставили свои следы, но теперь у них, мальчишек, есть хотя бы небольшая фора.

– Обопрись, – ведьмак подает Сайрену крепкую руку; подхватывает, если тот выплюнул со скверной пару жизненно важных вдохов. Однако долго растекаться не позволяет; в пару маленьких, невесомых шагов дает опереться на что-то шершавое, новое в этой бескрайней мгле. Чего-то не хватает.

– Возьми, – в другую руку Модест выдает юноше потрепанный фонарь, который дает дорогу  новому здесь запаху горящего масла. Однако сам не спешит вынырнуть в его скромный свет, прячется где-то за чужим плечом – еще слегка смущен своим мимолетным желанием. Вместо этого подпихивает Сайрена в спину, – И иди.

Модест хмурится, жадно вдыхает спрятавшую его тьму, что оседает в легких; чувствует покалывание электрических разрядов в груди. Всегда так, никто его не впускает. Сколько бы рук он не протягивал, сколько бы не отдавал, им все мало и хочется больше. Сайрену вот явно не хватает слез и объема – иссыхает, делается, уменьшается в размерах и пачкает осколки солнца, что он отламывал специально для русалки. Как ему повезло, что сноходец терпелив и милостив – насобирает еще, только пальцем покажи. Сбрасывает мимолетное раздражение, расслабляется, кладет юноше руки на плечи, темнотой обнимая в понимающем жесте. И, тем не менее, птенцам нужен стимул, чтобы расправить оперившиеся крылья, и он его дает. И весьма реактивный: игнорируя страдания юного Вертера, повелительным жестом толкает его вперед. А что еще с ними делать, с горестными детьми? Его вот так плавать учили. Зимой. Все еще иногда сморкается сосульками.

А через секунду, облачившуюся в сотни метров глухой пустоты и маленькую песчинку средь пустыни, ловит его под белы рученьки спереди. Оглядывает его, как бегающего по коридору младшеклассника, с живым интересом и легкой растерянностью.

– С кем ты разговариваешь, Сирена? – Модест звучит совершенно буднично, голос четко разрезает вакуум, забивающий мальчишке уши. Не скрывается больше, при параде весь; даже непривычно тотально черное для него одеяние в жалком фонарном свете слегка отблескивает пылью алмазной. Нет, не пыль – то звезды мерцают с ночного неба ткани, смотрят на Сайрена живо и при этом с должной космической безразличностью, подмигивают ему обманывающее, слегка хихикают и шепчут что-то о холодных долинах. Модест оценивает его, дрожащего и уставшего, чуть прищуривается, словно выискивая недостатки. Нашел!

– Ты чем-то подавился. Всегда такой отточенный, а тут глупостями занимаешься, – парень с контрастной себе флегматичностью стирает с чужих губ остатки дегтя. Потом встрепенулся, повернул лицо в сторону, вглядываясь и вслушиваясь во что-то, словно потревоженный олень, – Снует тут что-то. Кого ты сюда привел, Сирена?

Потом цокает недовольно, до тошноты буднично, и наклоняется к фонарю в бледной руке. Рукавом полирует поверхность мутного стекла, давая свету ход, а свет вгрызается в бесконечность, очерчивая ее. Под ногами проступает старая плитка, вся в пульсирующих прожилках подбирающейся тьмы. Мертвые, темно-бордовые листья испуганно от света отползают ближе к дому, к корням деревьев, чьи силуэты вырисовываются где-то вдали и везде. Они беспардонно прорывают мрамор и, кажется, тоже подглядывают; недвижимо и невидимо, но стоит тебе моргнуть – и деревья моргнут в ответ.

– Раз тебе недолго осталось, то стоит поторопиться. Оно тоже торопится – бери себя в руки, Сирена. Иногда на них ходить намного проще, смотри, –хватается за все еще главенствующую здесь темноту впереди; под ладонью оказывается ветка, сухая, но крепкая, пожеванная мрамором в акте мести за вторжение; она позволяет подтянуться вперед и подтянуть пространство к себе, дает опору, чтобы оторвать от земли ноги. В ступни въедается смоль, липнет, тянет назад, но не просто же так он сноходец: для этого он здесь и нужен. Он отдаст, что захочешь, и отведет куда нужно. Только покажи, покажи ему все, покажи! Пожалуйста? – Куда ты, кстати, идешь? Здесь много лестниц, я не успел еще все посчитать.

Модест отстраняется от замечания, как от укола, на мгновение сливается с тенью, отблескивая лишь звездным силуэтом. Чужая едкость особо не трогала струны его души в реальном мире, просто ядовитые нотки в мальчишеских речах возвращали Сайрену проблески его самосознания и силы, и от этого он становился... сложным. Невкусным, жуется тяжело. Признаться стыдно, но он все еще чувствовал раны на своей кроличьей шкуре после встречи с неизведанным и сильным, а потому каждый гость в его владениях (или, все же, он теперь извечный гость?), способный к разуму чистому, откликался угрозой.

А потом Сайрен снова открыл рот. Полилось плаксивое, по-детски наивное и требовательное, аж воздух вокруг сжало, стало душно и мускусно невыносимо. Он эту спертость знал – так пахло страхом непонятного и в тоже время ужасно знакомого – того, что тебе подсунул добрый враг в колыбельную. А может, передарил?

И вот он, этот цыпленок, извечно всезнающий и обжигающе холодный, цепляется в него своими изящными пальчиками, как в спасательный круг; настойчиво так, требовательно и отчаянно, как бегущее от пожара животное. Это ужасно льстило ведьмаку; этого хотелось больше, ежедневно и по расписанию, а не вот так, по праздникам всепоглощающего ужаса. Проучи его, он так просит его проучить!

Модест не сдержал тихого смешка, а тот предательски разлетелся по воздуху волной, разбился о миллионы стены, несуществующих и прорезающих пространство во всех плоскостях; эхо его осколков заметалось новыми нотами и новыми голосами, тихими, но скандирующими одно и то же на разных тонах и языках: "Ей! Знаешь, знаком с ней! Сквер-". Мальчишка отмахнулся от них, как от назойливых мух, и подтянул Сайрена поближе к себе, скрывая широким рукавом тканного космоса от зубоскалов. Чуть наклоняется, в чужие глаза заглядывает с тревогой и сочувствием, искренность которых даже ритуальный олененок не сравнится. Он его долго тренировал.

– Сирена, – ну не может, не может удержаться, дурачок, – Но ведь это ты привел ее с собой, ты ведь сам это знаешь. Ты уже украл от нее кусочек – вот она тебя и преследует. Разве ты не чувствуешь? – Модест, жалостливо поджав губы, приложил ладонь к чужой грудине. Брови тяжело сдвинул к переносице, словно собирался с духом перед контрольным выстрелом в голову сбитой и задыхающейся на обочине собаке, и большим пальцем надавил сильнее. Хрупкие кожа и кости хрустнули, как фарфор, и из образовавшихся трещин потекло уже знакомое, темное и густое, пропитывая ткань рубашки; то, что так жадно заполоняло и копилось все это время. Сноходец, на самом деле, получал колючее удовольствие – такой вот тебе кешбэк за черствость, мой милый друг. Подумай над раскаянием – а он тебе в этом поможет.

– Но ты не виноват, моя пташка, что ты такой. Сердце – это полбеды; кому оно нужно, сердце это, правда? – Модест, слабо улыбаясь, ласково погладил его по щеке, утешая и оставляя на коже алмазную пыль. Через мгновение снова обрел серьезную скорбность, отвел прядь волос за ухо, прикасаясь к виску, – А вот если она заползет в сознание – вот это уже беда. Ты уже слышишь ее шепот? Она будет шептать разное – такое же скверное, как и она сама. Ты ведь знаешь, что от нее нужно бежать?

Модест подталкивает мальчишку спиной вперед, призывая продолжать путь. Заставляет вести его, будучи слепым и неведающим. Как сложно с этими ничего не знающими подростками.

– Ты умеешь бегать, Сирена? Бежать и... – Что это такое нащупалось, под подушечками пальцев? Просачивающееся сквозь бледную кожу, так старательно бьющееся и трепещущее в попытках вырваться из оков чужого разума. Это что... мысль? Она отразилась в темных ведьмачьих глазах алчной искрой. Украсть, забрать! Мешкать он не стал, – Ступенька, Сирена, осторожно!

Он сам ее нарисовал только что, прямо под чужой ступней, такую шаткую и зыбкую – специально, чтобы у мальчишки не осталось шанса ее пропустить и не укатиться кубарем куда-то вдаль и в одиночество. У него же было мгновение, и он им воспользовался: подцепил мысль ногтем и вырвал, как ниточку из старого свитера. Прислушиваясь к эху пропадающего из вида Сайрена, сноходец растер мысль между пальцами. Она смердела мокрой псиной, удушливым металлом крови и какофонией едких химикатов, от нее кружилась голова, а собственное сознание растекалось. Она пахла безумием. Этого ты боишься, Сайрен? Заказ принят.