Добрый конь годится и под воду, и под воеводу.
Этот конь годится только на убой.

— Можно завтра, а? Понедельник, день тяжелый, какие тут знания и отработ...
— Ты пьян?
— Нет.

Пиздабола рыжего ответ. Он спал три часа и банально до сих пор не протрезвел. Кто-то скажет, что не надо было все выходные зависать у Ви за просмотром инсты и всех частей "Бриджит Джонс" в компании его убойной маргариты и прочих шалостей, после которых в плеере добавился гигабайт музыки, а все впечатления от каникул взаимно выплеснуты и не только на живот. Фарид после посещения бабули с дедулей на каникулах приобрел характерный ближневосточный загар, неистовое желание щедро добавить специй в любое блюдо и тягой к английскому как никогда. Он бы с удовольствием пообщался с кем-то там из дисциплинарного прямо сейчас (он же представился, он же как-то назвался, как же он назвался....), но если непроницаемые черные глаза невозможно заподозрить в окосении, а ментоловых конфет он сожрал с полпачки, то вот неразборчивость в этом самом желанном английском хрен скроешь. лучше бы заставил по линии пройти или сальто сделать: своим телом он управляет в любых состояниях, даже граничащих с автопилотом, ну чисто человек-Тесла, а вот языком...

Язык мой-враг мой, ага. 

Фаре не то, чтобы совсем невывозимо: любимая спортивная бутылка в ладони не дрожит, взгляд прямой, открытый, цокает покорной лошадкой и прекращает попытки в дипломатию, внутри себя давя шутки про историческую несовместимость с представителями избранного народа, но упорно не может сообразить, с чего вообще это пришло ему в голову. Кажется, что-то в имени представившегося нудилы (ага, именно так), но что там за имя мозг упорно не подсовывает. Смешное слово такое "подсовывает". Подсосывает еще можно сказать.

— Я рассказываю что-то смешное?
— Нет.
— Твоя не_успеваемость по одному из ключевых предметов тебя так смешит?
— Нет.

Сука, опять смешно и в рифму, но внутренняя богиня этой примы стойкая, сильная, он справится с приступом. Опускает голову в жесте искреннего раскаяния как нашкодивший кошак, хоть и подзабыл уже за время этого продолжительного крестового похода, за что его, собственно, чморят. Вообще он под ноги смотрит, ступеньки считает, чтоб не протянуть кроссовки на очередном лестничном пролете, но счет шагов как счет овечек перед сном: убаюкивает. Потому, когда резко подъем заканчивается, Фару спасает только тот самый хваленый автопилот, чтобы не врубиться лбом в резко остановившегося провожатого, что все пытается подловить и без того на чем-то обосравшегося первоклашку. Черное против светлого, суровость против отваги, что всегда тащит с собой попискивающую страшненькую подружку слабоумие, эта битва титанов будет легендарной, потому что ничто не собьет этот боинг контроля.
Разве что сирийская ракета.
Епт твою мать, они ж еще  и дунули ночью, вот его чего на ха-ха так прет и кроет.

— И что ты на все это скажешь?
— Нет.
— Что?
— Что?

Дверь закрывается за спиной со звуком падающего на плаху топора и прочие литературные тропы в любой классической истории. На самом деле нет. Петли смазаны хорошо, ничего не скрипнуло и замок бесшумный, так что никаких эффектных появлений в карцере не самого строгого режима. Фарид наконец-то глубоко выдыхает. Ладно, это залет. Он умудрился собрать бинго из стереотипов по своей яркой части нации: бухой, накуренный, тупой и хихикает. На самом деле, все не так драматично, как на него двадцать минут орали. Он за это время допил водичку из бутылочки, налил в кулере еще, незаметно стырил леденец из вазочки (еще одна клеточка в бинго стереотипов) и кивал головой болванчиком, что очень кается и больше такого не повторится. Впрочем, орали на него, все же, за то, что тупой и в алхимии не шарит, а значит, не думает о своем будущем, не держится за возможность, его сожрет злая Скверна и полный гроб. гроб. кладбище. пидор.
Во-первых, не пидор. Если есть возможность хорошо провести пятничный вечер, то какой идиот сам себя ограничит в выборе коктейля? Во-вторых, он вообще не уверен, что хорошо запомнил всю монументальность предъявы и почему вообще дисциплинарка занимается выволочками. Наверное, это все-таки кто-то вышестоящий должен ему высказывать.
наверное, это закончилось бы совсем печально и тому пацану, что заигрался в батю, надо будет сказать спасибо.

Ага, конечно, бежит и слюни во рту копит, чтоб "спасиболось" глаже.

Фара приваливается спиной к двери, привычно сгибает ногу в колени и заземляется о вертикаль как о новую опору мироздания. Откручивает крышечку с бутылки, медленно и смакующе пьет, громко и жадно вталкивая в сушащий пищевод воду. терпеть ненавидит этот класс, эту ебучую алхимию, все эти весы, мензурки, порошки и котлы. Ему никогда не нравилась франшиза Роулинг, он не мечтал о письме из Хогварства, а в Академию магии все-таки попал, однако, здравствуйте.

Здравствуйте?

Он не один. Да, там что-то было про то, что Розенкранц - тупица, от которого толку только ассистировать и набирать опыта, а это, кажется, и есть его персональный профессор Снейп. естественно, это не будет его собственный рисунок ведьмака, с которым они точно друг-другу ебала начистят в самом ближайшем будущем, он тоже с порошками не дружит. А вот кто ему партнер в этой партии, отходящий от всех приколов мозг упорно не желал подсказывать.
Зато подсказывали чувства.

Мазутный взгляд прилипает сразу, не облизывает, а именно что наглухо влепляется и застывает, за доли секунды самосжигаясь до угля. Где-то он его уже видел, царапался, задевался саднящей коркой пореза, которая зудит и ебет каждую клетку желанием расчесать и сорвать эту самую корку, чтобы минуя сукровицу сразу в артериальную. Немытой рукой, чтоб бактерии все мигом всосались, расползлись по всем сосудам, в каждое нервное окончание проникли воспаленной заразой и до лихорадочного озноба, от которого колотит по сучьи крепко.
Или все же надо леденец пососать.

Фарид отрывает от мокрого рта бутылочную головку, отирает бархатным бордовым рукавом губы, слегка прицокивает на уровне рефлекса. Гадкого рефлекса, спасибо исторической родине, опять привязался. Смотрит не моргая, слушает возню и дышит, выжидает, когда фигура у стеллажа отвлечется от созерцания полок. Надо типа как-то себя обозначить, там, поздороваться, чтоб не напугать, а то такое себе: тихо, горелка чадит, всякие травы в стекле шевелятся.

Конечно, в этот момент он решает спрятать бутылку в задний карман и забывает, что на этих свободных штанах их сзади и не предусмотрено. Со звуком выстрела на четверть заполненная бутылка отскакивает от пола и откатывается кислотно-желтым снарядом прямо к столу с инвентарем и Роз, не будь совсем уебком, примирительно выставляет вперед закатанные в перчи кисти, почему-то прижимая безымянный и мизинец к ладони.

— Блять, пардон! — О, даже на английском, вот как по простому языку соскучился. Парень реагирует и охреневший с недосыпа и трипов мозг наконец-то выплевывает что-то на знакомом: в столовой, кажется, виделись несколько раз. Он эти серьги заприметил, сорока же до цацок, кажется, как раз эти цацки взглядом и провожал мимолетно. И очки прикольные. Тонкие, острые, алмазным циркулем в идеальный круг вырезанные да на колья дужек тонких надетые. Падка на аксы четкие Шехерезада под прикрытием, рассматривает все, моргать забывает. Сдувает прядь красную с лица, за колечко на брови та цепляется, мешает взгляду буром ввинчивающемуся, приходится опять запястьем ломать да смахивать. — Сори-сори, это не война, это я. И водичка.

Скрипит поехавшая ребристая подошва белых найков по дверной глади, прекращает Фара жопой Академию подпирать, отсоединяется от двери. Шажок делает плавный, другой, руки в карманы спереди заталкивает, прячет под длинный подол верхней тряпки.

— Я это, — умелец в диалоги и ладно-складно мысли на речь человеческую нанизывать, биллингв хуев. — Типа на отработку. Пмогать там чего-то, — затараторил слегка, вдох-выдох, изгибает бровь тяжелую кольцом пронзенную, кулаком нос почесал с таким же кольцом пробитым, после грудак под ключицами в глубоком вырезе кофты танцевальной.
Этого же достаточно? Или еще что-то надо? Он же сейчас опять что-то подумает и заржет как конина, он может, он способный. Способный еще шагает, краем белых штанин широких пол подметая слегка, наклоняется, бутылку свою с пола цапая в клешню и демонстрирует как безопасный совершенно и безобидный предмет, что может довести до инфаркта в тихом помещении.

— Пить хош? — и покачивает в руке колбу пластиковую.

Широкая грабля лезет в волосы на затылке, лохматит и без того не крепко стянутый шнурком пук волос, выбивая почти алые пряди, а сам обладатель патл все ниже голову к плечу крепкому клонит, того и гляди прижмется щекой да застынет филином. Что-то сгущается будто в воздухе, делает лабораторию меньше, размазывает контуры предметов, как при съемке "рыбьим глазом" через камеру смартфона, а в зуме увеличивается, напротив, только иссиня-чернильная фигура. Спокойная, будто Фарид не лопал пузырь тишины своей бутылкой дурацкой, а вполз на ладонях и коленях большой красной кошкой на мягких лапах.
Нервы, видать, крепкие. А может у Фары отходняки наконец-то или он сейчас ебнется с копыт в драматичный обморок. Нет, последнее будет точно громко. А надо - именно надо - почему-то, чтобы было тихо.

— Окееееей, — естественно срывается, будто не в первый раз вот так и послушно надо. К фигуре этой скользить вдоль пола - тоже тихо - дистанций не сокращать, за каждым движением и тасканием мебели - следить. Тонкие руки по локоть раздетые, стильные феньки на мочках со взглядом заигрывают, тросы плоские перетягивают-скрепляют две части тела, а взбитые волны на голове ловят неяркие блики от отсветов - как мокрый после дождя асфальт отражает потоки автомобильной фары.
А этот Фара все смотрит и все моргать забывает, в лицо почти заглядывает молчаливым вердиктом:
Сгоревшая спичка с россыпью хлопьев жгучей паприки на лице.

Бутылку "ту" забирает с легкостью на стул взлетая - почти степ, не заметил даже, но в руки не дает, только ставит на стол у котелка, оборачивается, руки на груди скрещивает, плечом стеллаж подпирает. По меловой доске выводит рука буквы, они же озвучиваются в представление складываясь: и тут же выдавливают улыбку.

— Официально так, Святоша. Ты же не препод вроде. Или типа аспиранта? — он же вообще не заморачивается во всей этой академической истории, каждый день открытие и праздничек. Вот сегодня, например, день второгодников и дежурств по классу. — Ленни-Ленни-Ленни, — на вкус пробует, губами пожевывает, по небу мягкие согласные раскатывает. Давит дурацкий остаточный смешок от дурацких рифм. Сдерживает внутреннего пятилетку, которому хочется дразниться и все же прорыкивает сдержанно. — Фарид. Про зелья запомнил, но я пока и без доппингов справляюсь.

Все-таки еще не отпустило, ладно. А дальше галочка в очках включает командира какой-то специализированной миссии по спасению человечества или великого магистра алхимических приблуд и суетится. Ходит туда-сюда, сверяется с бумажками, чешется, трогает свои выразительные стекла, бубнит и командует. Роз все смотрит и будто тянет время как разжеванную жвачку от сжатых зубов до пальцев, слушается медленно, тормозит не по-тупости, а от любопытства живого и смешливого. Нет, его реально забавит это все, хочется поддеть и задеть, растрясти этого готичного умника на что-то большее, чем косплей канцелярской скрепки. И если с пунктом "зажечь огонь" и "поставить ковшик" он справляется, то уже на перечислении хитровыебанного списка только вновь чешет затылок. И снова влипает взглядом в тонкую черную спину да затылок с колечками прядей.

— Ты кудрявым сушишься чтоль? А, неважно, забудь, — у самого то волосы непослушные как грива, жесткие, густые, хрен что справится с ними. Так, соберись!
В речи что-то там было про сшивку и фокусы с водой. Фарид столько фокусов тут видел за все это время, но сам может только приходы ловить что огромная злая кошка, то все еще не уверен до конца, что не в телешоу каком подставном участвует. А может надо меньше тусоваться и больше въезжать. Он не знает и старается об этом не думать. Индюк вон думал и попал в джакузи. С луком-пореем и картошечкой. Бля, пожрать бы, конечно, а из еды только карамелька. Пока он нащупывает в кармане свою добычу натыкается на пачку. Судьба, не иначе. Надо еще разговор поддерживать, типа вовлеченным быть там, кающимся, обучающимся, потому он пока укладывает в рот стержень бумажный комментирует знакомое слово.

— Да, я тоже зашитый. Сшитый, —  наверное это важно для отработки по алхимии. Наверное это и важно в перечислении ингредиентов и Фара должен это как-то фиксировать и находить, но он прям сейчас упирает ладони в стол, наклоняется весь к огоньку и от него прикуривает. И только потом, через сжатую между зубов сигу, комментирует, умудряясь еще и улыбаться и из-под ресниц снова зацепиться за тонкого-звонкого. — А тебе нравится командовать, да? — Скалится так, что едва сигу не роняет. Широко клацает челюстью, выпуская тяжелое сизое облако в сторону стеллажа, поигрывает фильтром сигаретным между пальцев и кивает, все пытаясь наладить беседу. — Клевые подтяжки. Тебе охуенно идет.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (27-12-2025 03:08:29)

— Да блять! — омерзительная табачно-смоляная вода отхаркивается вместе с размокшим утопленником сиги прямо на пол, заставляя Фару всем корпусом выгнуться, как коту, что вот-вот шерстью сгрыгнет. Прикладывается к своей бутылке, полощет пасть, сплевывает - осматривается, есть неимоверное желание прямо промеж очков струю выдать, находит все-таки техническую раковину и туда. Оставшийся глоток уже оставляет в себе, фыркает сложной смесью коня и кота, а потом непонимающе-возмущенно смотрит, роняя эту самую - между прочим, ранее во вполне миролюбивом жесте предложенную - бутылку прямо в короб нержавейки со сливной дырой. — Можно было просто сказать. Что с тобой не так?

Отирается рукавом, хмурится, всматривается - а там, напротив, из черного тонкого гвоздя с кудрями зарождается пыльный дьявол с явной заявкой на полноценный хабуб. Клинится, необъяснимо, точно в капкан лапой угождает, на этих сраных круглых стеклах с дужками. Даже поток холодной, как удар холодным полотенцем, речи воспринимает с ощутимым торможением. Вязнет в сложной смеси вишневого джема и любого полимера. Два тонких круга стекла идеальной формы, прозрачных и тонких, в подпоре черных дужек - для чего следить за ними, они же не отрастят ноги и не убегут? Не убегут же? А следить нравится. Нравится и форма и как они сидят, и как самонадеянно-смешно пытаются спрятать горсть гречневой шелухи на скулах.

А Ленни все говорит. Говорит, как на весах этих маленьких вымеряя слова, добавляя щедрые щепоти яда, поливает из мензурки горечью и оной столько, что она перекрывает все. И хамство, и наезд, и гиперреакцию, и разнос почти с нихуя. Фара не то, что стремительно трезвеет, но продирается через бьющий под давлением столб поноса с трудом, раздумывая, а оно ему надо этот сорванный гидрант чинить или сразу до щелчка голову эту повернуть, чтоб она заткнулась. Далее подначивает, заводится сам и пытается завести в ответ, добивается пока строго обратного, но то либо сам Роз все еще туго соображает, либо...

Мимо. Мимо. Мимо. Листочек в клеточку, заключенный в квадрат, точками полнится, а ни единого крестика. Тяжело и медленно опускается одна ладонь на проклятый стол, что вот-вот станет ареной, а на расстоянии размаха широких плеч умещается и другая. Аккурат над горелкой, что жаром лижет шею и тяжело темнеющее лицо.

—  Ты о чем вообще? Алло, ты вообще тут? Прием? Со мной говоришь? — очевидно, что разнос не кончился и едва скрывшаяся за мелом и сухими страницами мордаха вновь нашла свою цель, запустился второй сезон. И в этот раз крестиков сразу три и в рядочек.
Фара рушит представления о террористах, с которыми нельзя в переговоры. Фара всегда дает шанс, но только один. Фара терпеть не может _эти_ублюдские_шутки_ если они не пошучены им же. Ну знаете, эта условная толерантность там, хуе мое, так вот сейчас было зря. Очень зря и тяжелые брови сдвигаются к переносице в то время, как рот напротив рвется в широком оскале.

— Все сказал? —  Роз не колдун и фокусов со стихиями выдать не может. Роза в принципе заебало, что каждый второй ему то в мысли залезет, то током ебнет, то еще какой сраный фокус поспешит продемонстрировать, а он в ответ только и может, что нос сломать или рыкнуть громко. И это вдруг отозвалось и срезонировало. Да так срезанировало, что перекрыло нахуй. —  Или еще тупорылых, в моем стиле, намеков накинем, рафинированный ты кусок волшебного говна, —  а вот и звенящее "зэ", а вот и рычащее "р", а вот и скорость в речи, еще немного, и начнет пояс искать. Смешно, да? Смешно же, Ленни? Что ты не смеешься, Ленни, когда на тебя психованный араб из своих палестин и Сирий смотрит вот так.

Скрипнули ногти по поверхности стола. Фар оглядывает кабинет изучающим взглядом Везувия в самый неудачный день Помпеи, на полшага отступает назад.

— Слушай сюда, мальчик, который, блять, пока еще выжил, — зажимает ткань на среднем пальце перчатки зубами и стягивает, ловя второй в пятерню и тарахтит, глотая лишние согласные и остатки человеколюбия. — Мне как-то до далекой пизды как Дурсли тебя вырастили и до чего неудобно было спать под лестницей, но если хочешь поиметь меня как жилетку и бесплатного психолога, то придется выбирать выражения и попросить.

Следом натягивает хлопковый алый рукав по самое плечо.

— Вежливо, мать твою. Знаешь такое слово, холеный ты мой Гендальф Черный? — И на рывке вперед, одним резким, широким взмахом хуячит сразу крылом как мощной оплеухой, сбрасывая сразу вообще все его сраные порошки, колбы, весы, горелку эту вместе с небольшим ковшиком, даже не чувствуя от кипящей ярости клейма ожога от нагретого металла по тыльной стороне ладони. У него кровь сейчас кипит ничуть ни с меньшей температурой, с которой кипяток с шипением падает на битое стекло, тонкие металлы и прочий хлам, превратившийся в кашу на полу.

Левая выстреливает вперед быстрее, пока еще движение даже до конца было не доделано: лапой кусачей, что была бы не в ткани, непременно изорвала открытую часть шеи с ключицами, пережимает ворот рубашки и дергает на себя, вынуждая ответно к себе через стол этот сраный перегнуться и давит, наваливая и наваливаясь в ответ, чтобы в зубы ему дышать и почти лбом в лоб втискиваться, чтобы лучше слышала Красная Шапочка злого Серого волка о том, что по лесу гулять в одиночестве плохая, плохая, очень плохая идея.

— Если у тебя проблемы: скажи, я помогу, если смогу. Если ты думаешь, что тебе одному не клево здесь и из шляпы все никак кролик не вылезет, то запомни уже, старшеклассник ебучий, что не клево вообще всем, это жизнь такая. Свойство ее такое сраное, — вторая лапа присоединяется к первой, тянет за грудки сильнее, держит за натянутую тросами ткань до скрипа тканей, а сам все тарахтит, переходя на откровенно неразборчивое рычание. — И если начал жаловаться, то веди себя нормально, а не пытайся затопить меня своими слезами горькими, русалочка сшитая, уникальная, блять, снежинка. Ты меня понял? Отвечай, умник, ты меня понял?

В висках долбит пульс в ритме техно, сердце вот-вот разорвется злостью, отчаянием и горечью. Отчаянием. Обреченностью. Собственными неудачами и потенциально жалким финалом, что ждет и Фару тоже с такими сшивками и парами. Но этого слишком много, слишком, будто не его, будто подсоединили кабель или по блютузу передают чужое. нет, Фара, конечно, парень эмпатичный, но чтобы настолько проникаться эмоциями другого и совершенно незнакомого человека, в чьи глаза он натурально залез бы прямо сейчас, разрывая руками веки вверх-вниз как ткань бытия разрывает молния, пространство разрывает время, а людские жизни судьба.

— Сам готов уже стать тебе фамильяром, только б ты не ныл, мудила заносчивая, — на еще одном резком дерганье за ткань отпускает одну руку и очки эти фапабельные и клинящие с переносицы чужой сдергивает да на стол куда-то кидает, к чудом удержавшейся на краю книге.  Отвлекают, сбивают, циклят, мысли путают, а и так сейчас в черепе на Хиросиму сбрасывают бомбу. Фар не помнит себя таким злым и взорванным, вообще себя не узнает и не чувствует в этот момент, весь вот-вот готовый бензином облиться и зажигалкой чиркнуть.

— И если ты еще раз своим манерным ротиком так бестолково плюнешь в мой адрес, я тебе тем самым Аллахом клянусь: я найду твою комнату, койку и глотку тебе вскрою ножом для разделки рыбы пока ты будешь спать. И никакое твое колдунство тебя не спасет, ديك مص! Усек, ءباس?

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (02-01-2026 20:35:16)

Еще не отгорела скула, щека и уголок губ, еще не вернулась на место мотнувшаяся голова, еще не отзвучала даже началом пожара боль от хлесткой, ядовитой пощечины, стремящейся разъесть кислотой половину лица, а что-то происходит. Все замедляется: топорно, грубо, спецэффекты годов 12ых, когда сиджиай уже поражал воображение, но только своей новизной, а не шакалящим качеством. Фарид успевает наполнить легкие внушительной дозой воздуха и чувствует, как каждая альвеола набухает идеально круглым шариком как почка, из которой вот-вот вырвется сочный массивный бутон цветка. Фарид успевает сделать глубокий постепенный выдох, через всю носоглотку и каждый кровесносный сосуд исторгая углекислый газ, коим приближает планету к глобальному потеплению. Ряд ресниц на веке смыкается, обнимается, переплетается с нижним, тесно сжимается в приветствии и расстается с неохотой, как любовники, что только-только соединились и уже вынуждены разделиться вновь.
И мир приобретает кристаллическую ясность.

Второй удар он опережает - подставляет другую сторону лица с христианским (о да, ему-то об этой религии думать) смирением, покорностью и зудящим на кончиках пальцев желанием. Встречает, будто щекой стремится смягчить удар ладони о крепкие кости черепа. Чтобы не отбил на нервах и злости. Сейчас не почувствует, а потом будет больно.
А Фариду это нужно. И если бы дело только в кинках тайных. Если бы.

Разжимаются собственные пальцы с чужого ворота и переползают на плечи с намерением не_держать, а поддержать.  Такие астеничные, почти хрупкие, из глины фарфоровой самозастывающей вылепленные. Дать опору, полное разрешение на всех уровнях: за шею держись; хочешь - сжимай пальцы, хочешь - ребра отбивай, кадык порежми и вырви нахрен; нужно если - упади прямо в руки, подхватит же. Он успевает принять и это, успевает вкусить и растянуть по губам улыбкой ласковой весь спектр жжения от подбородка до виска, еще раз смазать роговицы слезной жидкостью век, сфокусироваться на лице напротив. На сочащихся апрельской капелью глазах, в коих прямо сейчас поднимается соленая волна цунами, стремящаяся залить собой эти два закатных золотых солнца с черным сердцем в самой своей сути.

Золотой закат над лазурным морем, где пена клубочится ласковыми зверятами на каждой игривой волне. Солнце, которое означает надежду. Которое указывает путь. Которое желает тебе доброй ночи, сил и самых спокойных сновидений. Солнце, которого ждешь и в которое веришь. Которое всегда будет с тобой. Ради которого каждый день есть смысл вращать эту землю в нужную сторону, проживать каждую минуту, сражаться, бороться, стремиться, ступать во тьму, умирать и возрождаться. Ради этого солнца над морем.
Вряд ли когда-нибудь он видел что-то красивое, чем это.
Важное.
Нужное.

Будущее по-прежнему скрыто, но время изменяет свое течение, посему грядущее он предвидит: отмечает волну судороги вдоль всего тощего черного тела, раздутие пищевода под слоями тканей телесных и рукотворных, сбой работы сфинктеров, не выдерживающих давления, дерганье головой и попытка сжатия маленького рта: Фарид снова успевает улыбнуться, закрыть глаза и задержать дыхание прежде, чем струя чистой, не обремененной ни запахами, ни вкусами, ни составом  с человеческими жидкостями, точно напор из широкого шланга вдарит ему в переносицу, окатывая его и лишая даже попытки уловить в этом омерзение. Что там было про шутки с христианством? Омовение? Крещение в купели, да? Ритуальные погружения в ледяную воду в самый разгар морозов? Что-то про это, что-то о том, Фар не просто не отстраняется, он успевает и пасть свою открыть, собирая воду, проглатывая жадно, как самое необходимое из возможных. И через паузу принимает еще.
А когда открывает глаза то физические, на уровне фатальных догадок и абсолютной уверенности знает, что собственные радужки окрасились ответным золотом, а зрачки вытянулись в вертикальную линию. Внутренние уголки глаз тянутся к переносице и вниз, надвигаются надбровные дуги, стремясь выплюнуть колечко металла, что-то неистово хрустит с грохотом в челюсти, перестраивая ее строение, оттягивает тоже вниз, давая возможности поместиться удлиняющимся клыкам в становящемся широким рту. Он отталкивается от чужих плеч быстрее, чем первая бусина слезинки срывается с ресниц напротив, но успевает пересчитать их все. Каждый блик, каждый жидкий камешек, что станет потоком и рассечет бледную кожу со следами гневливого румянца. По столу скрип - удлинившиеся жесткие когти вспарывают лак поверхности, вгрызаются в дерево, его гнет, прижимая голову к груди, вынуждая смотреть исподлобья через мокрые длинные-длинные волосы, жесткие, красно-черно-песочные, не определившиеся, уже собирающиеся путаться и комкаться.
А напротив него все еще плачет и кричит существо, что эту ясность внесло. Втравило надежней любой подкожной иглы, глубже любого прокола, вбилось в поры, в кровь впрыснулось, до сердца мгновенно донеслось и оплело, чтобы оно разбухло и билось с утроенной скоростью, каждым ударом всю грудную клетку ходуном расталкивая.
если сердце действительно отвечает за эмоции, то этот первобытный бой одно только означать может: этот, напротив, маленький, тонкий, черный и рыдающий - никогда не должен больше плакать. Ни-ког-да.
Вот она - цель. Вот он смысл. Вот она суть и неуловимое годами предназначение.

Когти вспарывают стружку дспшной мебели, дают трещины вдоль некогда верой  и правдой служившему столу, когда потяжелевшие и менающие положение суставов руки упираются в надсадно скрипнувшый предмет, чтобы удержаться. Фарида выламывает всего резко назад, прогибом до хруста всего ставшего крайне пластичным позвоночного троса, чтобы оглушительный, невыносимо горестный и отчаянный животный рык разорвал рот, выпуская рев этот по каждому закоулку этажа, вырвался из окон, огласил всю округу болью раненого зверя. Не злого, не радостного, а отчаявшегося и умирающего.

Это тоже не его. Теперь стало очень понятно и ясно: вся эта злоба, гневливость, обида - это не про Фарида. Как и нынешнее испепеляющее до каждой клетки разочарование.
А вот само разочарование - это как раз-таки сам Фарид.

Все заканчивается быстрее, чем началось, время вновь меняет скорость и теперь за одно лишь моргание все возвращается обратно: он мокрый по самые кроссовки, с облепившими красными волосами лицо и шею, держится едва-едва находя в себе силы за стол, дышит обычным своим ртом и смотрит - опять, снова, неотрывно, неотвратимо внимательно на плачущего человека.
Ленни. Ленни Сент-Клер.

Болит каждый нерв, каждый сустав, каждый волос. Мокрая ткань облепляет тело холодными неприятными медузами и водорослями, слегка потряхивает от озноба. Невыносимо хочется пить. И есть. Это уже было. Он уже знает, когда так бывает. Но еще никогда эти последствия не давали столько возможностей. Столько силы. Столько ясности.

Со звоном о лоб разбивается тонкое стекло, застревает в мокрой пряди блестящими осколками. Фара щурится инстинктивно, моргает от мелкой крошки, но порезов, вроде нет или не чувствует. Тяжело, шаг за шагом едва перемещая ставшее таким усталым и выжатым тело, он перемещается вокруг стола, не прекращая за него держаться, хрустит остатками зелья под подошвами, кое-как обходит до конца и опирается поясницей о столешницу. Переводит дыхание.  Краем глаза отмечает бьющий в потолок кран, ловит голой кожей брызги импровизированного дождя. Облизывает губы, собирает воду, ведь вода - это жизнь, верно? Исцеляющая, не без стеклянной крошки, возможно, но живительная, необходимая, важная.

О грудь разбивается бумажный пакет с каким-то порошком. Фара смотрит на измазанные желтоватой пылью руки, безнадежно испорченную кофту, стекающую по нему как освежеванное мясо, на облепившие прозрачной простыней штаны, ведет кулаком вдоль морды, пытаясь смазать с себя хотя бы струи кровавых волос, чтобы лучше видеть.
Болит. Горько. Невыносимо обидно. Чудовищно несправедливо. Столько сил вложено, столько времени, столько надежды. Ожиданий. И все ради... Ради этого вот?
Морщится. Не его. Точнее. Слишком схожее. Слишком  отзывается. Розу не за что себя винить: самооценки ему Аллах щедрый мешочек в ладошку при рождении вложил, так что это не его. Его - обреченность, досада, многолетнее старание ради того, чтобы это никому не было нужно. Всю жизнь положить, чтобы не добиться. Или добиться совершенно себя не достойного. Это он-то не достоин? Стоп, а это чье?
Вязнет и мотает головой. Слишком тяжело и сложно разделиться, когда смешались песок и вода, замесились уже в первичный бульон раствора, из которого первые люди лепили себе кров. Последний предмет ловит резко, для самого себя удивительно точно, на опережение, рассматривает в ладони два круглых стекла тех самых да бережно в карман прячет. Его теперь трофей. Тебе не нужно было - он сбережет, чтобы тебе легче было.
Он - сбережет. Вот что главное.
И чтобы легче было.

— Отказывался приезжать сюда, — хриплым, раскатистым, очень низким голосом, сорванным от рева и не до конца успокоившейся трансформацией. Сейчас бы в охапку Ленни, к себе прижать и утешить, чтобы не кровил так, не болел так остро, не разрывался. Чтобы не был так р а з о ч а р о в а н. Давится внутри это, клокочет, отказывается принимать. Убедить в обратном нужно, необходимо. Но больше необходимо совсем другое. — Вообще не собирался. У меня карьера там, в мире. И учиться мне скучно, не нравится, не интересно, — режет сам, смотрит, головой мотнул да та закружилась, чуть не рухнул. Сейчас бы рукавом Ленни рот вытереть, ладонью скулы, щекой ресницы огладить. Скрутить и к себе прижать, чтобы мог выреветь все. Но чтобы было что выреветь, надо то сначала выкричать.

— То есть ты и есть - тот самый мой истинный? Вторая половина моей души? Предназначенный? Судьбоносная пара, — от каждого слова внутри сжимается все, скребется, тянется, боязливо, но настойчиво. Трепещет и боится, но очень очень звеняще просит заткнуться. Просит ладони тонкие эти в свои спрятать. Кудри мокрые на пальцах расчесать. — Ну придется смириться, что. Вот такой вот я. Какой есть. И ебал я все, —  раскидывает руки в сторону, покачнувшись от резкого движения.

На колени опускается резко, бьется со скрипом. Сил нет уже стоять. Подползает в два широких движения, упирает обе руки-опоры-шлагбаумы по бокам от сидящего, как вбивают столбы в размякшую от дождя землю, чтобы позже пригласить туда висельников покачаться. Держит в импровизированной клети.

— Ебал я всю эту магию. Зелья, техники, тренировки, связи, — врет в момент ясности, когда каждое сказанное - антоним истины, расцветающей лотосом в груди как заклинанием то самое самое верное и правильное, — и тебя я ебал. И сшивку свою. И Академию. И все-все-все вообще. Я просто симпатичный тупица, террорист, уебок и нихрена не твой рыцарь, что тебя спасет и защитит.

И спасет. И защитит. И все то, что на лекциях слушал еще когда верил в это все, до сшивки и очередного провала. Когда думал, что может и ему повезет наконец и хоть что-то у него в жизни получится. И станет он мифическим существом, полным силы, выносливости, способностей невероятным, щитом и мечом, созданным для того, чтобы никто не тронул его половину. Истинную пару, с которой они связаны на всю жизнь непреложным обетом. И друг без друга не смогут никогда. И умрут как лебеди - не в один день, но друг за другом, потому что раздельно уже никак.
Фарид переводит взгляд с одного зареванного солнца на другое, отмечает, как закатные светила пытаются утонуть в лазурной волне и снова клянется себе сам, что ничего красивее и важнее в своей жизни не видел.

Отредактировано Farid Amil Rosenkranz (03-01-2026 04:33:52)